Дети воздуха и боли - Анастасия Бэйланд

из ран кровь точно течет «серебряная», а остальное… мало кого волнует, – наконец тихо говорит Цинъюй. – Чернокрылые фэнхуаны, кроме целительства, всегда были известны как мастера иллюзий. Я приняла эти знания по наследству.

– Кто настоящий избранный? Чье место ты заняла? – Байцзин пытается говорить холодно и резко, но голос все равно срывается.

Он просто не может заставить себя обращаться с Цинъюй так, будто она совершила что-то непростительное. Даже если она действительно совершила. В его голове не укладывается, не приживается подобная мысль, такая же чужеродная, как ядовитый колючий сорняк среди нежных ухоженных цветов.

– Мой шиди, – отвечает Цинъюй. – У него есть похожие талисманы. Они парные и… как бы вплавляются в кожу. Чтобы перестали работать, нужно повредить рисунок на обоих.

– Так они были?.. – догадывается Байцзин.

– Да. На внутренней стороне бедер. Я думала, что уж там-то их никто достать не сможет. Но вот ты… смог.

Она издает короткий горький смешок – и резко вскидывает голову, чтобы посмотреть Байцзину прямо в лицо. В ее взгляде только покорность и принятие, искреннее до боли, до невозможности дышать. Байцзин все еще не вышел из воды, сапоги мокрые, влажная одежда остывает на воздухе и холодом липнет к коже. Его пробирает мимолетным ознобом, но он не двигается с места.

– Шиди расцарапал спину о камни в реке десять лет назад. Мне было шестнадцать. Я обрабатывала раны и увидела серебро, – говорит Цинъюй ровным тоном. – Так рано… Шиди едва исполнилось девять, я не слышала никогда, чтобы в таком возрасте менялась кровь. Я испугалась. Ему нельзя было становиться избранным. Ни в коем случае.

– Почему? – против воли срывается с языка.

– Потому что шиди – глава клана. Его отец рано погиб, и я помню грызню, которую устраивали старейшины, пока он был ребенком. Если бы они узнали, что и ему суждено умереть, – началась бы настоящая катастрофа! Я не могла этого допустить. Поэтому изготовила талисманы. А потом еще долгое время не показывала никому свою кровь. Весь клан думает, что я стала избранной только три года назад.

Байцзин растерянно моргает, чувствуя, как что-то огромное, разбухшее в груди сдувается, как проткнутый острым бумажный фонарик. И падает, падает, падает, осыпается опаленными обрывками на тронутую изморозью землю.

Ее притворство – это… жертва?

Почему-то, когда Байцзин узнал об обмане, воображение его нарисовало почти кровавую картину: настоящий избранный изранен и заточен где-то или и вовсе убит – а Цинъюй, занявшая его место, гордо и самодовольно идет во дворец, чтобы нарушить многовековой порядок. Оттого теперь и ведет себя все время так вызывающе, так развязно, создавая как можно больше проблем.

Только вот почему-то сражается с монстрами со всей самоотверженностью. Почему-то спасает Байцзина на поле боя и передает ему духовные силы, хотя могла этого не делать. Почему-то совершенно не ощущается в ее улыбках, в ее сияющих, смеющихся взглядах фальши, не чувствуется в прикосновениях притворства. Она ведь вся как незамутненная, концентрированная откровенность.

Разве можно играть подобное постоянно?

Байцзин делает глубокий вдох и медленный выдох, почти успокаивая внутреннюю дрожь. Кровоточащее сердце роняет серебристые капли – но он ведь избранный, на нем все заживает быстрее обычного.

– Твой шиди знает, что ты притворяешься избранной вместо него? – спрашивает Байцзин. Голос почти не срывается.

– Нет, разумеется. – Цинъюй сжимается еще сильнее и неловко обхватывает плечи. – Про талисманы я ему сказала, что это обереги. И что их ни в коем случае нельзя трогать. А он поверил. Ему не надо знать.

– Но рано или поздно его талисманы тоже могут быть разрушены, – замечает Байцзин.

– Пускай. Это все равно случится уже после моей смерти.– Она молчит несколько мяо и с рваной усмешкой добавляет: – Если тебя беспокоит, что я поврежу священное ядро своей неправильной кровью, – расслабься, она все равно тоже станет серебряной, когда я убью божество. Как у самых первых избранных.

Байцзин не отрываясь смотрит на Цинъюй, вместо пустоты вдруг ощущая странную, жгучую нежность. И уважение к этой сумасшедшей самке, добровольно решившей пойти на смерть ради своего соученика. Отдать жизнь священному ядру вместо того, кто должен это сделать. Потому что настоящий избранный слишком важен.

«Грызня» между старейшинами – то, что Байцзин имел сомнительную честь наблюдать с самого детства. Члены совета были достаточно сдержанными, но с тех самых пор, как брату пришлось принять императорскую корону, смотрели на него едва ли не голодно. Желали заставить склонить голову, стать безмолвным камнем на доске для игры в вэйци[28], что подчиняется чужой руке.

Байцзин немного наивен, но совсем не глуп. Даже если его воспитывали подобно цветку – тому, что пробивает камень и тянется к солнцу, – он прекрасно видел обстановку при дворе.

Если бы дар серебряной крови достался брату, это была бы, как выразилась Цинъюй, настоящая катастрофа. Байцзин задумывается: если бы мог, если бы умел, если бы хватило ума додуматься до подобного… то, наверное, он поступил бы так же. Его роль не столь значительна – в конце концов, двору не составило труда исключить его из прежней жизни, лишив титула наследного принца.

И, как только Байцзин понимает, почему Цинъюй так отчаянно и бессовестно солгала всем, ему вдруг становится намного легче.

– Тебе не надо было венчаться со мной крыльями, – глухо, почти неслышно произносит Цинъюй. – Пути назад больше нет.

– Твои чувства ко мне неискренни? – спрашивает Байцзин.

Цинъюй уже вогнала ему воображаемый нож в грудь, прямо между ребрами, и Байцзин своим вопросом позволяет ей крепче сомкнуть пальцы на рукояти. Провернуть или аккуратно вытащить. Он не умрет ни от того, ни от другого, но сердцу, в котором останется ледяной холод металла, легче будет оттолкнуть ту, чья рука направляла лезвие.

– Искренни!– горячо выпаливает Цинъюй. И этого одного слова более чем достаточно.– Я первый раз в жизни… кого-то вот так люблю. Но ведь…

– Тогда надо было,– возражает Байцзин уверенно.– Я не жалею, а-Юй.

Она вскидывает на него неверящий, безропотный взгляд блестящих глаз. Такой, словно, если бы он вздумал в это мгновение даже отнять ее жизнь, Цинъюй смиренно приняла бы его волю. Она чуть разводит крылья в стороны, переставая прикрываться ими, как щитом. Ее бьет мелкой дрожью, губы бледны, а пальцы сильнее сжимаются на плечах. Черная краска, которой подведены глаза, давно размазалась.

Призрачный нож выходит из груди Байцзина, и невидимая рана стремительно затягивается. Больше не кровит. Больше не тяжело дышать. Только вдоль по трещинам, прошившим ребра, все еще немного больно. Но ничего. Он справится, сумеет перетерпеть, пока не заживет.

Байцзин наклоняется и опускает ладони