Дети воздуха и боли - Анастасия Бэйланд

– Шицзе, ты… тебе придется уйти? Отдать жизнь ядру? – в голосе Хэнсина, только что прочитавшего письмо из императорского дворца, плескалась боль.

Взгляд ореховых глаз – как расколовшееся стекло, им можно было резать наживую. Цинъюй до сих пор не знает, на что он надеялся. Наверное, ему просто три года было слишком горько думать, что однажды ей придется сделать то же самое, что и героям-шэньшоу из легенд. Три года, в которые он как раз и начал проявлять к ней знаки внимания. Не как к просто шицзе.

Дурак.

Она была рядом с Хэнсином едва ли не все детство. Она помогала ему пережить гибель отца. Радовалась его успехам, печалилась его неудачам. Тренировалась с ним как с равным, даже когда он путался еще в движениях клинков и не мог правильно повторить ни одну из комбинаций. Поддерживала, когда он занял наконец пост главы деревни, который прежде, невзирая на грызню старейшин, временно был возложен на плечи их наставника как ближайшего доверенного отца Хэнсина.

Хэнсин всегда был ее шиди. Не более. Цинъюй никогда не относилась к нему иначе – только поняла это не сразу, какое-то время попытавшись обманывать себя.

И то, что она теперь чувствует рядом с Байцзином, пугает ее.

Кроме желания быть рядом и поддерживать – это еще и слишком частое биение сердца, неуместно сохнущие губы и жар, нисколько не похожий на лихорадку. Это странные, невпопад, моменты, когда она смотрит на Байцзина слишком долго и начинает любоваться, пока не вспоминает, что ей положено отвести взгляд. Это желание касаться его, так часто и так долго, как он только сможет позволить, чувствовать под пальцами его мягкую кожу и шелковистые – как оказалось – волосы, его прохладное тепло.

Цинъюй, кажется, теряет разум, когда понимает, что Байцзин готов ей все это позволить.

Она готова прилипнуть к нему, потому что, испробовав один раз этой кристально чистой ледяной воды, никак не может напиться. Это чудовищно, просто катастрофически страшно, потому что она никогда ни с кем не позволяла себе подобного даже на пьяную голову. Цинъюй думала, что ее отношение к Байцзину ограничится короткой отчаянной бурей перед смертью, что она просто позволит ему себя любить, если он так хочет.

А сама…

Сама-то она что творит?

Снова и снова вспоминает его волосы у себя под пальцами, его влюбленный до беспамятства взгляд с такими огромными зрачками, что янтарь почти потонул в смоляной черноте, бездонной, как ночное небо. Его улыбку и то, как он смущался, как светились голубоватым его рожки. Мягкий голос. Тщательно выверенные изящные движения, словно он – прекрасная фигурка из нефрита.

Она рассказала ему то, что никому не рассказывала. И отчего-то вдруг, стоило словам сорваться с губ, преследующее ее видение – дом, пожираемый голодным, ненасытным, черным от дыма пламенем, – стало более блеклым. Будто одно только присутствие Байцзина прошлось целебной мазью по ранам, которые так и не зажили с тех пор. И ей стало легче.

Цинъюй, похоже… влюблена.

Безнадежно, ярко, словно внутри нее заперли фейерверк, разбрасывающий крупные искры, прежде чем со свистом вырваться из тела и взлететь вверх. Она счастлива, так глупо, так смешно и странно счастлива – и это дурманящее разум переживание пугает ее больше всего. Оно очень новое. Цинъюй много слышала о любви, но не думала, что та может быть такой. Охватывающей подобно пожару.

Хотя она ведь никогда не умела чувствовать мало и сдержанно. Ее стихия – пламя, что может быть спокойным и мягким, а потом вдруг взметнуться до небес, стоит его лишь немного подкормить. И, наверное, если Цинъюй никогда не испытывала настоящей любви по отношению к Хэнсину, сейчас она как раз… настоящая?

Цинъюй позволяет себе быть счастливой. Все равно им осталось рассветов семь. Может быть, чуть больше.

Прежде чем все бесповоротно меняется, проходит три.

Во время трапез они теперь сидят исключительно вместе, прямо как Шуанъин и Вэйянь, и подкладывают друг другу в тарелки самые вкусные кусочки. Хотя Цинъюй все равно продолжает пропускать завтраки, ибо сон для нее явно более важен, – а потом, пробудившись, обнаруживает на столике поднос с едой и лаконичной, каллиграфически выведенной запиской: «Постарался выбрать твои любимые блюда. Не хотел тревожить личным визитом. Передал слугам, чтобы отнесли в покои».

Они каждый вечер проводят совместные тренировки. Цинъюй крайне интересен стиль боя инлунов, хотя она, разумеется, даже не собирается перенимать его. У них слишком массивные и тяжелые клинки, а ей важнее скорость и маневренность. После нескольких глупых попыток Байцзина сдерживать силу Цинъюй едва не опрокидывает его на землю парой точных выпадов. В глазах Байцзина что-то загорается. Больше он себя не ограничивает. Только по-прежнему слишком старается, как прилежный ученик.

Чтобы ответить подарком на подарок, Цинъюй покупает ему серебряную гуань и ленту для волос. Ради этого она даже встает пораньше, собирается поприличнее и очень долго выискивает нужную лавку, опять блуждая по городу среди одинаковых домов и улиц. Но восхищение и трепет в глазах Байцзина, когда он принимает подарок из ее рук и радуется ему, как ребенок, определенно стоят потраченного времени.

Он настолько очарователен, что Цинъюй удивлена, как она еще не чувствует сладость на языке. Как от карамели в танхулу. Она привыкла к тому, что самцы фэнхуанов ухаживают за самками настойчиво, почти агрессивно. Хэнсин – исключение, он искренне и очень плохо пытался скрыть свою влюбленность. Тактичность, аккуратность и ненавязчивость Байцзина для Цинъюй в новинку.

Чжуанцзянь, кажется, готов плеваться кровью каждый раз, когда их видит.

Ну и пусть плюется, все равно умереть ему грозит явно не от этого.

В какой-то момент, пробудившись непривычно рано, еще в маоши, и первым делом вспомнив Байцзина, его теплые янтарные глаза и мягкую улыбку, Цинъюй понимает, что совсем потеряла голову. Ее охватывает странное состояние, как если перепить вина, – вот только она совершенно, кристально трезва. По крайней мере, физически. Но жар, разливающийся по всему телу, наверное, с этим утверждением поспорил бы.

Байцзин такой чистый. Что он будет делать, если она совсем… испортит его?

Босая, с распущенными волосами и полураздетая, накинув только верхние одежды и не завязав их, она выходит на улицу и сразу же взлетает на стену, разделяющую ее дворик и дворик Байцзина. В воздухе полупрозрачный туман, хрупкие кристаллы изморози еще не растаяли на траве и черепице – стопы обжигает холодом, ледяной утренний воздух кусает кожу сквозь тонкий шелк. Но Цинъюй все еще