Дети воздуха и боли - Анастасия Бэйланд

На языке сначала мягкая карамельная сладость, а потом пощипывающая язык кислота. Этот вкус, наверное, похож на Цинъюй. Байцзин жмурится, и ей от этого почему-то весело. Она не облизывает карамель – грызет с громким хрустом и самозабвенностью ребенка, и ягоды лопаются, пачкая ее губы лилово-красным темным соком. Байцзин с трудом заставляет себя оторвать взгляд. Грудь захлестывает жаром.

Гребень обжигает ладонь, спрятанную в широкий рукав, камни горят непотушенными угольками. Байцзин сильнее сжимает пальцы, кожей ощущая неровности резьбы.

Они возвращаются в обитель, когда солнце начинает клониться к горизонту. Байцзин все равно ощущает на коже тепло, пробивающееся прямо изнутри, хотя пламя – не его стихия. Он близок к странному чувству, похожему на головокружение. Весь мир размывается, плавает в толще воды, подступающей уже даже не к горлу – к подбородку и выше, выше, стремительно и неумолимо. И четким остается только один образ.

Только один.

Байцзин настолько поглощен новыми для себя ощущениями, что даже не сразу замечает, что Цинъюй самозабвенно играет с его волосами, аккуратно пропуская тоненькие прядки между пальцами. Они входят в общий двор обители, но Цинъюй все равно не отрывается от своего занятия, и Байцзин ловит на себе несколько нехорошо заинтересованных взглядов стражников. Однако ему не хватает силы воли, чтобы остановить ее.

Она никогда прежде себе такого не позволяла.

Но, должно быть, она совершенно не понимает, что делает.

– Можно заплести тебе волосы? – неожиданно спрашивает Цинъюй. – Мне отчего-то вдруг захотелось.

Байцзин, верно, тоже пьян, хотя он ни разу в жизни не пил вина и даже не знает, как должно ощущаться опьянение. Но он просто не находит больше ни одной вразумительной причины, почему не отказывает ей, будто забыл про все существующие и несуществующие правила приличия.

Самке запрещено входить на территорию самца, если она не состоит с ним в брачном союзе. Самке, принадлежащей к другому виду, – тем более. Но Цинъюй уверенно проходит через узкие ворота, ведущие во дворик покоев Байцзина, и он…

И он падает.

Только успевает задержаться на самом краю, ухватиться пальцами за скользкий обрыв пропасти в последний момент. Его вдруг очень остро пронизывает осознание: Цинъюй ведь всегда так бесцеремонна. Она наверняка не видит в своих действиях никакого подтекста, никакого скрытого смысла. Для нее и предложение перейти на более фамильярное общение, и просьба заплести волосы – всего лишь маленькие, ничего не значащие вольности. Тем более разум ее уже замутнен из-за вина.

Но для Байцзина это все более чем важно. Ему было бы проще тихо любить Цинъюй, зная, что она не станет отвечать взаимностью. Но за последний шичэнь она совершила слишком много действий, которые отзываются в глупом сердце бессмысленной, неоправданной надеждой. И совершит еще, если он…

– Цинъюй, – негромко, отчаянно произносит Байцзин, – ты пьяна. Пожалуйста, остановись.

Она замирает на полпути к горячему источнику. Смеется, повернув голову, и сощуривает лучащиеся глаза. У Байцзина дрожат руки, так сильно, что он с трудом сжимает их в кулаки. Смех Цинъюй что-то рушит, ломает, перекраивает внутри, и становится трудно дышать. Словно грудную клетку сдавило тисками.

Ему не весело. Совершенно.

– Бывшее высочество, – говорит Цинъюй с легкой улыбкой, – если ты правда хочешь, выпроводи меня прямо сейчас, и я даже принесу тебе извинения за дерзость.

– Не хочу, – честно признается Байцзин, не отводя от нее взгляда, – но…

– Ты боишься, – голос Цинъюй спокоен и мягок, – что я просто развлекаюсь и не понимаю, что творю?

Байцзин скованно кивает. Все его тело обращается воском, пока еще твердым и плотным, но готовым стечь под ноги Цинъюй от одного только ее слова, от одной искры, которую подарит ее пламя. Цинъюй медленными, непривычно осторожными шагами возвращается к Байцзину, застывшему у ворот.

– Я прекрасно осознаю каждое свое действие, – заверяет она. – Это не то количество алкоголя, которое способно помутить мой разум.

– Каждое? – почти шепотом переспрашивает Байцзин.

– Байцзин, – серьезно произносит Цинъюй, – поверь, у меня есть некоторый опыт в распознавании тех, кто в меня влюблен.

От ее слов Байцзин вздрагивает. Неужели он был настолько очевиден? Цинъюй вновь ласково улыбается, протягивает руку и подхватывает тонкую прядку его волос – изящные бледные пальцы, покрытые мозолями от меча. От нее веет теплом и пахнет грушевым вином, которое она пила. Сердце Байцзина слишком тяжелое и слишком большое в груди, он не в силах смотреть на Цинъюй, но в то же время не может отвернуться, словно завороженный.

Кажется, он не выдержит, если Цинъюй снова засмеется.

Но она не смеется.

– Я не собираюсь шутить над твоими чувствами. Это было бы низко с моей стороны, – заявляет Цинъюй, осторожно закручивая прядку вокруг своих пальцев. – Более того… я собираюсь на них отвечать, пока ты позволяешь мне. Ты ведь позволяешь?

Если бы у инлунов могла внезапно вырасти вторая пара крыльев, именно это случилось бы с Байцзином. Он не в состоянии вымолвить ни слова: горло перехватывает, воздух свистяще входит в легкие. Край пропасти ломается под пальцами. Байцзин ослабляет хватку и летит вниз, в раскрывшую пасть бесконечную черноту.

А Цинъюй ловит его. Цинъюй, улыбаясь, осторожно обхватывает его ладонь и тянет в сторону горячего источника, а Байцзин безмолвно подчиняется ее движению. Он садится на край источника, среди гладких теплых камней, в каком-то полусне, и рука Цинъюй кажется нереальной, призрачной, готовой раствориться в любое мгновение. Байцзин крепче сжимает пальцы, боясь потерять ее. Боясь, что она исчезнет.

Темные воды карих глаз подхватывают его, и Байцзин уже не пытается выплыть. Глупое сердце от слов, сорвавшихся с чужих губ, заходится радостью настолько ослепительной и жгучей, что в груди опять становится горячо.

И он снова может дышать.

– Ты всегда такой холодный? – спрашивает Цинъюй. – Или замерз? Руки ледяные.

– Инлуны похожи на змей и ящериц, – отзывается Байцзин, обретя наконец дар речи. – Наша температура частично зависит от среды. Так что я в порядке.

– Даже сейчас заумно разговариваешь, – хмыкает Цинъюй. – Так, ну-ка, сейчас сделаем кое-что, чтобы тебя согреть.

Она устраивается за его спиной и бесцеремонно, с громким шорохом расправляет крылья, укрывая их обоих по бокам, словно заключая в кокон. Байцзина окружает приятным мягким жаром и двигающейся, будто дышащей полутьмой – ощущение отзывается чем-то давно забытым, смутным, первородным, словно он испытывал подобное еще, может быть, в безопасной тесноте яйца.

– Ну как? – интересуется Цинъюй, аккуратно снимая с его волос гуань.

– Это… приятно, – честно отвечает Байцзин. – Тепло.

– У тебя рожки светятся, – с тихим смешком замечает Цинъюй. – Это так забавно.

Байцзин уверен, что, если бы не сидел к ней