Дети воздуха и боли - Анастасия Бэйланд

Его стремительно закручивает в водовороте, подобного которому он никогда прежде не испытывал. Маленький, ограниченный скорлупой мир внезапно сходится только на одной Цинъюй, на ее яркой улыбке и сияющих темных глазах. Сердце Байцзина болезненно замирает каждый раз, когда она смотрит на него, разговаривает с ним, прикасается к нему, – он пытался поначалу не обращать внимания, но дальше игнорировать странное ощущение становится попросту невозможно.

Байцзин – словно детеныш, потерявшийся среди бушующей воды. Он переживал нечто подобное во время своего первого боя, не понимая, что делать и как вынырнуть. Только на сей раз ему не страшно. Наоборот, хочется позволить волнам накрыть с головой и захлестнуть грудь, хочется погрузиться в воду до самого дна, чтобы не осталось ни воздуха, ни света – и тогда, кажется, Цинъюй сможет дать ему и то и другое.

Но разве это нормальное желание?

Он допустил, чтобы она увидела его слабым. Раскрыл перед ней крылья. Позволил прикоснуться к собственной коже, чтобы передать ци. Сделал так много вещей, которые в течение многих лет были под клеймом «неприлично». Но Цинъюй уже незаметно окружила, окутала его теплом и смехом, и, оказываясь один в своих покоях, Байцзин чувствует, будто чего-то не хватает.

Как он должен поступить?

То, что трепещет в его груди, – правильно ли?

Байцзин замечает, что Шуанъин проводит довольно много времени с Вэйянь. В основном они тихо разговаривают друг с другом или просто молча сидят рядом, а во время трапез Шуанъин как бы невзначай перекладывает в тарелку Вэйянь кусочки из своей. Она улыбается, смущенно опускает взгляд, и, наверное, на щеках ее появляется румянец – с их кровью не особенно понятно. Их общение, несмотря на разницу видов, выглядит сдержанным и гармоничным.

Значит, подобное возможно? Что-то, что выходит за рамки их привычного каждодневного взаимодействия как избранных, – допустимо? Байцзину с отчаянной надеждой хочется думать, что он может позволить себе чуть больше проявлять чувства по отношению к Цинъюй, но пока каждый всплеск тепла в груди вызывает у него лишь желание надеть привычную маску.

«Я в порядке».

«Я не нуждаюсь в помощи и поддержке».

«Я не хочу подойти ближе, открыто улыбнуться и дать волю той волне, что скоро накроет меня с головой».

Чем больше проходит времени, тем больше ему кажется, что он сходит с ума. Сражения истощают его эмоционально и физически, после заключительного из них он едва держит глаза открытыми во время речи брата и с трудом заставляет себя хотя бы снять обувь и верхние одежды, прежде чем рухнуть без сил в постель. Ему снятся темнота и кровь. Почти единственное, что он видел за прошедшие семь рассветов.

И среди этого безумия смелые жесты со стороны Цинъюй кажутся пламенем жаровни. В обычное время оно просто греет и дарит тепло, но, когда тело уже охвачено холодом до такой степени, будто промерзло до самых костей, – наоборот, обжигает и причиняет боль.

Байцзин впервые испытал это ощущение в первую ночь после того, как переселился – вернее, его переселили – в покои для избранных. Здесь слуги не следят за жаровнями ночами, как делают это в императорском дворце, и Байцзин, не рассчитавший ни количество углей, ни толщину одеяла, которым следовало бы укрыться, наутро проснулся совершенно заледеневшим. Долгие попытки отогреть над ожившим огнем хотя бы руки были мучительны, от необходимого тепла ломило пальцы.

Вот и сейчас: Байцзину почти больно, он задыхается и тонет, но ему как будто теперь все это нужно.

За пару шичэней до того, как Байцзин пригласит Цинъюй разделить с ним трапезу, его вызывает к себе брат. Байгуан, хмурясь, потирает переносицу, словно борется с головной болью. На лице его лежит тень усталости, серая-серая и зыбкая. Байцзин кланяется перед братом в пол, как положено делать это перед императором, и что-то в идеальном образе Байгуана идет тонкими трещинами, будто готовое разбиться стекло настольной лампы, за которым бьется янтарный огонек.

– Брат мой, – произносит Байгуан негромко, опустив взгляд, – не тебе склонять голову у моих ног. Встань. Я очень виноват перед тобой.

– Почему? – удивляется Байцзин, поднимаясь с колен и выпрямляя спину.

– Совет решил, что избранным нужно показать себя в бою с чудовищами алого моря, – признается Байгуан, избегая смотреть на него. – Слово одного против тридцати – всего лишь звук. Я вынужден был подчиниться.

– Я понимаю, – кивает Байцзин. – Таков закон.

Порядками инлунов установлено, что совместное решение придворного совета стоит выше мнения императора – даже если глава государства считает иначе, чем инлуны-старейшины, он обязан согласиться с ними. Если бы брату пришлось спорить, он мог бы потерять трон. Байцзин наизусть выучил все правила общения с советом, пока его готовили как правую руку брата.

– Но тебе было так тяжело! – не сдержавшись, восклицает Байгуан. Глаза, широко распахнутые, обращенные наконец на Байцзина, влажно блестят. – Девятнадцать лет твоей жизни тебя оберегали от любых потрясений, а потом отправили прямиком на бой, в котором не было необходимости! Без подготовки! А я, твой брат и твой император, не мог ничего изменить, не мог и слова сказать против!

В его голосе столько боли, что Байцзин чувствует, как что-то тонкое и острое вошло прямо под сердце, словно ледяная игла. Он бы очень хотел подойти ближе к брату, коснуться его плеча, поддержать безмолвно. Но теперь, отлученному от престола, бывшему высочеству, как неоднократно повторяет Цинъюй, ему подобное не позволено.

Он так и думал, что Байгуан был против. Тот никогда бы сам не предложил ничего, что принижает достоинство избранных и тем более – достоинство собственного брата. Ничего, что означает отправлять обычных людей и шэньшоу на смерть.

Сколько Байцзин помнит время правления брата, у Байгуана всегда возникали конфликты с советом. Большинство инлунов, входящих в его состав, были даже старше их отца и к тому же привыкли, что тот, в последние годы ослабший из-за постоянных болезней, беспрекословно принимал любые решения. Байгуан, юная горячая кровь, поначалу не понимал, почему должен делать то, что от него хотят, если это противоречит и его убеждениям, и здравому смыслу.

Молодого императора быстро поставили на место. Сковали по рукам и ногам невидимыми цепями. И Байцзин не раз видел, как Байгуан, стиснув челюсти и сжав кулаки под тканью длинных рукавов, соглашается с мнением совета. Потому что иначе его, как щенка, скинут с трона, а стране, что останется тогда без наследника – ведь брат еще не успел обзавестись женой и детьми, – совершенно не нужен государственный переворот.

Видимо, ситуация с избранными не стала исключением.

– Брат