Дети воздуха и боли - Анастасия Бэйланд

Чжуанцзяня. У того глаза распахиваются испуганно, кадык нервно дергается, почти коснувшись лезвия. Но он упрямо не двигается с места. А Цинъюй продолжает молча улыбаться, практически скалится, обнажает зубы, словно еще немного – и рассмеется в голос, прямо Чжуанцзяню в лицо.

Императорские воины невольно напрягаются и берутся за рукояти мечей, но не двигаются с места. Избранные неприкосновенны, их нельзя трогать без прямого приказа. Байцзин, как бывший принц, все еще мог бы отдать такой приказ, но вдруг при виде этой сцены его наполняет спокойствие. Он ловит себя на мысли, что не испытывает ни страха за Цинъюй, ни опасений за жизнь и здоровье Чжуанцзяня.

Даже несмотря на то, какой пугающей сейчас кажется Цинъюй.

Байцзин обратил внимание еще во время первой встречи, что у нее двое ножен – под правую и под левую руку. Фэнхуаны известны своим искусством владения парными клинками, но Байцзину еще никогда не приходилось видеть это собственными глазами. И не то чтобы он рассчитывал впервые сделать это подобным образом и в подобных обстоятельствах.

– Будьте добры, гунцзы, – произносит Цинъюй с ледяной вежливостью, – сделайте то, о чем я попросила, если не хотите, чтобы у меня, к примеру, случайно дернулась рука.

– Ты не посмеешь! – восклицает Чжуанцзянь.

– Во-первых, повторю еще раз: не помню, чтобы мы переходили на столь фамильярное общение, – спокойно отзывается Цинъюй. – Во-вторых, я же не сказала, что перережу вам горло. Так, поцарапаю. Возможно, неглубоко. На избранных все равно быстро заживают любые раны, не так ли?

Чжуанцзянь шумно дышит, его ноздри тяжело раздуваются, узоры на роге мерцают частыми слепящими вспышками. Дрогнув рукой, он все-таки медленно опускает оружие и делает несколько быстрых шагов назад. А потом, раздраженно тряхнув головой, отворачивается с выражением глухой ярости на лице и с растоптанным чувством собственного достоинства.

Цинъюй отточенным движением убирает оба своих клинка обратно в ножны. Когда она поворачивается к Байцзину, на губах ее играет привычная мягкая улыбка, потерявшая хищные черты, хотя глаза все еще темны и пылают скрытым гневом. Это делает взгляд пронзительным и бездонным, подобно омуту.

– Бывшее высочество Байцзин,– говорит Цинъюй, небрежно перекидывая косу за спину,– прошу прощения за дерзость этой недостойной, но, похоже, вам стоит попросить своего брата навести здесь порядок. А то некоторые избранные ведут себя неподобающе.

Байцзин завороженно кивает, с трудом заставив себя отвести от нее взор.

И отчего-то чувствует себя так, словно оступился и уже по самую грудь увяз в трясине.

Байцзин понимает, почему Цинъюй вышла без обуви, почти сразу же, как только их небольшая процессия покидает пределы города. Путь пролегает по открытому пространству с редкими деревьями – Цинъюй радостно взмахивает крыльями, поднимается в воздух, счастливая, как ребенок, и летит в нескольких метрах над их головами скользящей черной тенью. Ее юбка и рукава трепещут на ветру – наверное, для случайно увидевших ее людей она была бы похожа на темного крылатого духа.

– Эй, бывшее высочество Байцзин, не хотите подняться со мной? – смеясь, окликает Цинъюй.

Вскинув на нее взгляд, Байцзин с неловкой улыбкой качает головой. Его учили, что расправлять крылья перед посторонними, кроме ситуаций, когда жизни угрожает опасность, – неприлично, и он не может себе подобного позволить. Цинъюй, кажется, нисколько не расстраивается из-за его отказа – снова смеется и взмывает еще выше, сияющая, восторженная, совсем не похожая на ту Цинъюй, что только недавно угрожала порезать лезвием горло нахального самца сечжи.

Байцзина ее поведение поражает и даже немного пугает. Других избранных и императорских воинов, судя по растерянным лицам и по тому, как они вновь переглядываются между собой, тоже. Неужели фэнхуаны столь легко относятся к сражениям с монстрами алого моря? Она так спокойна, даже расслаблена, словно они все здесь просто вышли прогуляться, а не направляются к месту ожесточенной битвы.

Однако, стоит им прибыть на место, в редкий лесок у реки, и начать сражаться, как Байцзин осознает, почему Цинъюй была так спокойна.

Она поистине смертоносна.

Во время боя Цинъюй практически не касается земли, пикируя на монстров с воздуха, подобно прекрасной, несущей погибель хищной птице. Ее движения резки, порывисты и отточены до совершенства. Всего двумя взмахами клинков она расправляется с чудовищами: сначала отсекает голову, затем пронзает сердце. А потом снова взлетает, лавируя между редкими деревьями, – чтобы через мгновение опять черной молнией броситься вниз.

Это даже не сражение.

Это похоже на танец со смертью.

Сам Байцзин с трудом подавляет рвотные позывы, когда впервые видит столь близко обнаженные кости и гниющую, зловонную, кишащую червями и насекомыми плоть существ, которые когда-то были обычными животными, людьми или шэньшоу. Возможно, даже теми, кого ему приходилось видеть в столице, с кем он разговаривал и кто почтительно кланялся ему, теми, кого касалась его рука.

Наставники неоднократно рассказывали: когда живых существ отравляет алая вода, в выпученных, заплывших кровью глазах остается только жажда убийства. А с клыков разорванных, искромсанных в клочья пастей постоянно капает вязкая слюна. Но одно дело – слушать рассказы. И совсем другое – встретить самому, на расстоянии вытянутой руки, и почувствовать удушающий смрад гнили.

Клинок Байцзина пронзает сердце первого чудовища, прыгнувшего с широко раскрытой пастью прямо на него, – движение быстрое, отработанное годами тренировок, неосознанное. Он даже не сразу понимает, что сделал. А когда понимает, все тело охватывает ледяной ужас.

Он только что отнял жизнь.

Убил кого-то – впервые за свои девятнадцать лет.

Но у него нет времени думать об этом – следующий монстр бросается сбоку, едва не ранит ближайшего воина-инлуна, сражающегося рядом с Байцзином, и ему приходится, сжав в руках меч, снова убить. А потом еще раз. И еще. И так до тех пор, пока вместо растерянности и ужаса внутри не разливается страшное, ненормальное, отупляющее спокойствие, а эмоции не глушатся, будто припорошенные пылью.

Монстров так много, что избранные уже очень скоро оказываются оторванными друг от друга. Байцзин перестает считать, скольких убил, уже на втором десятке. От тошнотворного запаха отравленной крови мутит, хотя он не позволяет себе дать слабину. Его загоняют к обрыву – словно у чудовищ еще сохранились остатки разума, словно они понимают, что делать с добычей, все время пытающейся ударить первой.

Достаточно сделать еще один шаг назад, и Байцзин сможет расправить крылья и взлететь, сможет спастись и не упасть. Но рядом с ним двое воинов. И один из них, не шэньшоу, обычный человек, ранен – Байцзин не успел, не смог вовремя защитить, потому что был занят двумя чудовищами одновременно. Когти монстра почти до кости пропороли