Дневник благодарности - Наталья Куценко

— Ты даже не представляешь, как ты попал. Что сидишь? Выходи.

Я не успеваю ни спросить, что значили его слова, ни вообще что-либо сказать, потому что стоило мне только выйти из машины, как я понимаю, что нас уже ждали. Невысокая, розовощекая и темноволосая женщина, с такими же пронзительно-серыми глазами, как у Кости, широко улыбается мне, а потом обнимает.

— Здравствуй! — с легким акцентом говорит она, а потом неожиданно щипает меня за щеку. — Какой ты хорошенький! Я Мария, можешь звать меня тетя Мари, двоюродная сестра Кости. А ты Клим, да? Какое замечательное имя! Здорово, что ты приехал.

Я, обалдев от такого приветствия, даже не сразу нахожу что ответить.

— Ой, — говорит она, — не смущайся. Ты, кстати, если загоришь, вполне сойдешь за местного. Волосы у тебя какие!

— Маш, — коротко бросает Костя.

— Ой, прости, ты ж только с дороги. Пойдем, я тебе все покажу, — она подхватывает меня под локоть и мне не остается ничего, кроме как последовать за ней.

— Костя, конечно, ужасный молчун, но про тебя рассказывал. Я ему сразу сказала, что надо тебя пригласить, а он все отнекивался. Так что хорошо, что ты сам приехал.

Я оглядываюсь на идущего за нами хмурого Костю и, поймав его взгляд, показываю ему язык. По всему выходит, что теперь он от меня точно так просто не избавится.

В саду нас встречает еще одна женщина, постарше. Она как раз с любовью разглядывала какой-то куст, в котором я, чуть позже, по запаху, распознаю розмарин. В том, что это мама Кости, меня убеждает некоторое смущение на его лице.

— Познакомься, Клим, это Надежда Леонидовна, — знакомит меня тетя Мари, — а это Клим, он приехал к нам в гости, — говорит она, уже обращаясь к маме Кости.

Надежда здоровается и одаривает меня обезоруживающей, искренней, непосредственной улыбкой, которую у взрослых редко встретишь, но в ее глазах я замечаю легкую растерянность, и понимаю, что, скорее всего, знакомиться мы будем еще не раз.

Фраза Кости о том, что я «попал», в полной мере доходит до меня, когда я прямо-таки выкатываюсь из-за стола после не в меру плотного обеда. Потом наступают полчаса передышки в душе, а затем домой возвращаются муж тети Мари, Нино, и их двое сыновей, одному из которых десять, другому двенадцать, их перемещение по дому больше напоминает два тайфуна, причем совершенно не умолкающих и тараторящих то на итальянском, то на русском. И меня снова накрывает волной бесконечных знакомств, причем тете Мари приходится говорить в два раза больше нас всех, так как она постоянно переводила то мои слова, то слова других. А потом меня опять приглашают за стол, и на этот раз за ним собираются все обитатели дома. Тетя Мари и ее муж, по-моему, слишком спокойно отнесшийся к появлению в его доме неожиданного гостя, наперебой рассказывают куда я обязательно должен сходить и что посмотреть. Пару раз я ловлю на себе заинтересованно-растерянные взгляды мамы Кости, и один раз слышу, как она тихонько интересуется у сидящей рядом Мари, как зовут этого милого мальчика. А вот от Кости я услышал только пару фраз за весь вечер. Потом наш бесконечный, по моим ощущениям, ужин, перетекает в посиделки на улице, и Нино настойчиво уверяет меня, что я должен попробовать какое-то вино. Я поначалу пытаюсь вежливо отказаться, но этот гостеприимный дяденька оказывается очень настойчив. Во время всей этой эпопеи я пару раз ловлю на себе насмешливые взгляды Кости, в которых так и читается — «Ну что? Получил?». Вино мне все же пришлось попробовать. Моя бедная голова уже порядочно гудит от бесконечных разговоров, от усталости и спиртного, но я не намерен сдаваться и идти спать, так что в конечном итоге моей выдержки хватает на то, чтобы пожелать спокойной ночи хозяевам и наконец остаться с Костей наедине.

— Поздно уже. Может пойдешь спать? — говорит Костя, поджигая очередную сигарету, которых за этот вечер они с Нино скурили так много, что пепельница уже полностью забита окурками.

— Не дождешься, — ворчу я. — Я, кстати, курить бросил, так что ты тоже можешь начинать.

Костя смотрит на меня чуть приподняв бровь, а потом, к моему удивлению, тушит только начатую сигарету.

Мы молчим какое-то время, слушая шум ветра и редкие звуки машин, доносящиеся с соседней улицы.

— Так как ты меня нашел? — наконец прерывает тишину Костя.

— Буров подсказал, — я пожимаю плечами. — И дал мне твой номер.

— Вот же хитрый лис, — ворчит Костя. — Я ж ему город не говорил, как он узнал?

— Понятия не имею, — я без зазрения совести сбрасываю все на директора. Правда сейчас не так важна.

— Значит, ты с ним говорил, — продолжает задумчиво и немного настороженно Костя.

— Да, говорил. Я примерно месяц назад приезжал в интернат. Хотел, понимаешь ли, свой дневник забрать, но оказалось, что его стащил один упрямый господин. Пришлось бросаться в погоню, а то мало ли как он может распорядиться теми страшными тайнами, что я там хранил.

— Больно нужны мне твои тайны. Я его и не читал, — ворчит Костя.

— Врешь, читал, — улыбаюсь я. — По крайней мере последнюю запись точно читал.

— Только ее, — Костя по-прежнему на меня не смотрит.

— Я, кстати, совершенно не злюсь, если что, — уточняю я. — Во всяком случае, за дневник точно нет.

Костя вздыхает, бросает тоскливый взгляд на пепельницу, где лежит брошенная сигарета, но новую не берет.

— Извини, — наконец говорит он. — Возможно, я тогда был не прав. Просто…

— Мне Буров не только про то, где тебя можно найти рассказал, — признаюсь я, чтобы Косте не пришлось повторять все то, что я и так уже знаю. — Он мне много чего рассказал, так что я примерно понимаю, о чем ты думал.

— Вот же предатель, — не слишком зло говорит Костя. — А, ну и черт с ним.

— Хоть моя поездка домой и была полезной, но все равно, если бы я знал, что мои откровения о страхах так на тебя повлияют, я бы ни за что не признался, — говорю я.

— А на меня и не это повлияло. Ну точнее, не только это.

— Не это? Я думал тебя именно наш последний разговор задел, — я недоуменно смотрю на него.

— Да, он, только больше всего меня задел твой рассказ про ту девочку, — нехотя начинает Костя. Я молчу, давая понять, чтобы он продолжал, он вздыхает и продолжает говорить, и я впервые слышу такую обреченность в его голосе:

— То, что ты сказал о детях, и о своих чувствах рядом с ними. Я не раз видел подобное. Я и сам испытал подобную эйфорию. Они так хотят любви, чтобы заполучить ее готовы тебя в ней утопить. Отдают все без остатка. И это кружит голову. Ты начинаешь чувствовать себя особенным. Но по законам этого мира, баланс восстанавливается, и когда эйфория проходит, приходит время платить, а это очень страшно. Брать ответственность за кого-то, вообще очень страшно. По крайней мере мне, потому что я уже это проходил, когда ты не в состоянии оправдать чьи-то надежды. А ты… Может, ты и не думал об этом, но в этом ты был очень на них похож. Ты так же тянулся ко всем, кто только был готов проявить к тебе внимание и заботу. Может, не так сильно, как остальные, ты, конечно, пытался сохранить достоинство, но по сути… И если к ним я никогда даже не пытался подступиться, то с тобой это произошло как-то само собой. Я даже и не заметил, как приручил тебя, а когда понял, что, собственно, делаю — пришел в ужас. Клим, я ведь не могу быть для тебя отцом, это неправильно, да и тебе, я уверен, это и не нужно. У тебя был отец, настоящий, и глупо