Книжный дракон - Вальтер Моэрс

эти фразы пришли, чтобы остаться. Я их до сих пор не забыл: „Судьба — это то, что случается с тобой, пока ты строишь другие планы“. Или: „Средний срок, после которого тебе срочно требуется вещь, которую ты только что выбросил, составляет две недели“. Или: „Бриться следует, только если есть борода“».

Дракон ухмыльнулся. «Что мне было делать с этой чепухой? У меня ведь и волос-то нет, не говоря уже о бороде. Но, конечно, это сказано в переносном смысле. Или как тебе такое: немножко — хорошо, чуть больше — лучше, а слишком много — как раз то, что надо. Подумай над этим! Но вот эта фраза мне нравится едва ли не больше: „Никогда не спи с вампиром в одном гробу!“ Тут уж и правда нечего возразить! Золотые слова. Или: „Тебе могут простить грехи все, кроме твоего собственного тела“. Вечные истины вроде этой теснились в моём черепе: „У тебя не будет второго шанса произвести первое впечатление“. Кто с этим станет спорить? Не я! А моим любимым изречением долгое время было вот это: „Даже из летучей мыши можно высосать кровь“».

Натавиел долго смеялся, потом снова посерьёзнел. «Да, я знаю их сотни. Тысячи. Один лучше другого. Это были сияющие фразы. Настоящая ступень выше красивых слов, ведь в них был смысл. Слова были крошками, предложения — печеньицами, но лишь связные предложения составляли целый пирог. Понимаешь? Потому что через мою голову всё чаще проходили большие массы слов. Иногда совершенно безумная дребедень, смысла которой я поначалу вовсе не мог постичь. Но один её ритм, одна её мелодия завораживали и очаровывали меня. Слова как песнь! Язык как музыка! Всё в моём черепе».

Дракон наклонился ко мне совсем близко и прошептал: «Тебе случалось когда-нибудь видеть или переживать нечто настолько прекрасное, что ты плакал? Горящие туманы у огнепадов Флоринта? Пляски смерти блуждающих огней в Рубиновых гротах под истоками Магмосса? Кристальные гармонии, которые шепчут тебе в ухо в Стекловетреных пустошах и режут твоё сердце на мелкие кусочки стеклянными кинжалами? Да, мой маленький друг: между красотой и болью есть промежуточное царство, именуемое меланхолией. Тоже прекрасное слово, оно звучит как больной цветок! Возможно, ты его ещё не знаешь, потому что очень молод. Но тогда, здесь, на Ормовом болоте, это царство стало моей новой родиной. Кто однажды научился быть дома в меланхолии, тот способен вынести даже худший из миров. Хорошее чтение, чёрный юмор и здоровая, хорошенько вылежавшаяся меланхолия — вот, в сущности, всё, что нужно. Ну и время от времени несколько лягушачьих лапок из болота — тогда жизнь в основном можно вытерпеть. С-с-с…»

Дыхание Натавиела вновь дохнуло мне прямо в лицо. И на этот раз оно пахло в точности так, как пахнет в некоторых отделах Кожаного грота. А именно там, где мы храним особенно старые, ценные и ормонасыщенные книги. Бодрящий аромат старой кожи, резкие умные духи типографской краски. Ты ведь так и описал это в своей книге».

Хильдегунст Второй был прав. Я помнил это лишь смутно, однако цитата книжнеца наверняка была точна до последней буквы.

— Книжный Дракон по ходу своего рассказа осел рядом со мной, — продолжил он, — и теперь лежал на брюхе, скрестив передние лапы, расслабленный и небрежный, словно громадная жирная хищная кошка после вечерней трапезы. Он задумчиво разглядывал когти на правой лапе, и мне даже показалось, будто я слышу сдержанное мурлыканье. Я тоже понемногу расслабился.

«И всё же мне по-прежнему было непонятно, каким образом вся эта дребедень нашла путь в мой череп, — продолжил Натавиел. — Хотя, конечно, кое-что я начал подозревать с тех пор, как сам принялся читать книги. Впрочем, после первоначального восторга я делал это уже не слишком часто. Должен признаться. Потому что находил это довольно утомительным. Не умственный процесс, нет, — а физическое действие чтения. Для нашего брата оно совершенно противоестественно! Книги просто не созданы для драконов. И наоборот — уж так оно есть, будем честны! Уже сами размеры не совпадают. Х-х-х…»

Натавиел выудил из болота книгу и поднял её на кончиках когтей, чтобы проиллюстрировать своё утверждение. Вид у него был такой, словно он вытащил из грязи останки дохлой крысы. Потом он снова плюхнул книгу в жижу, где она, булькая, утонула. «Чтобы читать эти крошечные штуки, мне приходится так напрягаться, что у меня потом болят мышцы век. После дюжины страниц у меня болит голова, а после целой книги двоится в глазах. Долго так продолжаться не может. Нужны либо книги побольше, либо драконы поменьше. Ф-ф-ф…»

Натавиел вновь поднял переднюю часть тела и вытянул голову вверх. Туман осел ватным одеялом, доходившим мне теперь лишь до колен и обманчиво скрывавшим болото со всех сторон.

«От одного лишь обилия новых мыслей мне порой казалось, что я схожу с ума. Но, наверное, так бывает со всяким, кто всерьёз учится. Я стал плаксив и мнителен. С-с-с… Когда у тебя несварение, ты ведь тоже иной раз боишься самого худшего. А на деле всего лишь объелся. С другой стороны: если я и вправду терял рассудок, то чрезвычайно приятно и увлекательно. Лучшее в этой необъяснимой суматохе в моём мыслительном органе было то, что она прогнала не только мою хроническую скуку, но и мрачные настроения, которые испокон веков отравляли мне жизнь. Эти чёрные настроения по-прежнему никуда не делись, но теперь их чудесным образом перекрывал и вытеснял непрестанно нарастающий гомон голосов, живой и сплетнический хор духов. В моём мозгу было оживлённее, чем в ратуше, сумасшедшем доме или пчелином улье. Монологи и диалоги. Пламенные речи и защитительные речи. Остроумные словесные баталии, хвалебные оды и целые доклады роились у меня в черепе. Словно на съезде профессиональных болтунов, где мне самому выпала честь председательствовать. Поначалу я целые дни, недели, месяцы почти только и делал, что без цели брёл по болоту и как можно внимательнее прислушивался к многословному хаосу в голове — ради сосредоточенности порой часами не открывая глаз. Должно быть, я производил впечатление лунатика или душевнобольного! Я слепо, как сова на солнце, шатался по грязи и туману, бормотал себе под нос и время от времени истерически хохотал. Ф-ф-ф…»

Я был так этим поглощён, что забывал есть и спать. Нередко до тех пор, пока, полуголодный, не заглатывал первую попавшуюся светящуюся медузу или болотную искру, а потом без сил валился наземь. Порой я питался одними торфяными огурцами, потому