Книжный дракон - Вальтер Моэрс

что могу разбирать не только книги на замонийском и древнезамонийском, но даже на древнейшезамонийском, средневерхнезамонийском, йоллисском, буггту и других незамонийских языках. За одну ночь я стал учёным-книжником. Ф-ф-ф…»

Хильдегунст Второй ненадолго прервал рассказ и принял отсутствующий вид. Я боялся, что книжнец оборвёт свой отчёт, но тут он вдруг встрепенулся, пристально посмотрел на меня сияющим глазом и продолжил.

— Пока Книжный Дракон рассказывал, на Ормовом болоте стало ещё оживлённее, чем прежде. Казалось, там регулярно сменяются день и ночь — это было заметно по занятиям растений и животных. Вероятно, в этой оказавшейся не на своём месте природе тикали биологические часы, по-прежнему, казалось, следовавшие за сменой солнца и луны. Всё больше растений расправляли листья и раскрывали цветы, другие сияли ярче прежнего или медленно погружались в болото, а третьи поднимались. Животные тоже засуетились и усилили шум. Лягушки громче квакали, сверчки лихорадочнее стрекотали, комариные рои взлетали и всё назойливее жужжали вокруг меня. Трудно сказать, были это утренние или вечерние сумерки, — но там всё же что-то сумеречнело. Что, кстати, вовсе не способствовало моему хорошему самочувствию! Особенно меня тревожила летающая живность. Дракона же всё это, похоже, нисколько не касалось.

«А был ли я вообще ещё драконом? — спросил он теперь с драматическими нотами в голосе. — Не превратился ли я, напротив, в новую форму существования? В пределах одного-единственного жизненного цикла! Это же, пожалуй, беспримерно».

«Не совсем!» — дерзко перебил я дракона. «Это не так уж беспримерно. Есть ещё один вид животных, который тоже на это способен. Говорят, на поверхности Замонии водятся летающие насекомые, которых называют бабочками». О них я слышал на уроках в Кожаном гроте. «И они ещё при жизни превращаются в другую форму существования. В э-э… гусениц».

«Всё наоборот», — вздохнул дракон и посмотрел на меня взглядом, который трудно было истолковать. «Гусеницы превращаются в бабочек, а не бабочки в гусениц. Но замечание хорошее, мой маленький одноглазый друг. По нему ты можешь судить, какое это чудовищное и редкое явление в природе: одно существо превращается в другое — такое ещё дано только бабочкам. Э-э, я хотел сказать: гусеницам. Чудо жизни. Вообще-то мне следовало бы дать новое видовое название».

«Да у тебя и так уйма имён, — вставил я. — Книжный Дракон, например».

Натавиел покачал головой. «Да… ну да… Но оно всё-таки ужасно безыдейное, тебе не кажется? Просто прилепили „книжный“ к „дракону“. По-моему, это лень мысли. Книжный Дракон — звучит как название детского книжного магазина». Он презрительно фыркнул.

Я рассмеялся. «Верно!» — сказал я.

«Эй!» Натавиел ухмыльнулся. «Да у тебя есть чувство юмора, малец. Никогда бы от тебя не ожидал».

«Большое спасибо», — сказал я. И, кажется, при этом немного покраснел.

«Юмор важен!» — поучительно произнёс Натавиел, подняв лапу. «Между тоской и отчаянием пролегает тонкая граница. Эта граница, этот тончайший защитный вал, который удерживает нас от падения в бездну, в ужасающее ничто, — и есть юмор. И чем чернее этот юмор, тем лучше он работает. Поверь мне!» Он снова опустил лапу.

«Итак: внезапно появились все эти мысли. Эти идеи, эти слова в моей голове, которых я прежде не знал. Чудесные слова вроде „слогопад“ или „услада для глаз“. „Слеза радости“ или „игра ума“. „Озарение“ или „тоска по дальним краям“. Слова, от которых я становился задумчивым и печальным, — такие как „мировая скорбь“ или „конечность“. Были и такие, что смешили меня: вроде „сыродостойный“, „индульгант“, „импондерябли“ или „маслобожество“. Все эти драгоценные слова вдруг стали частью моего словарного запаса. Как и само слово „словарный запас“, хотя прежде я даже не знал, что он у меня есть. Драгоценный клад слов: филигранный. Задорно-весёлый. Полный жизни. Томление. Всяческий. Изящность. Необычный. Развязный. Лесное одиночество. Колокольный звон. Несвоевременность. Злосчастье. Терпеливость. Драгоценный камень. Сочувствие. Тонкость чувства. Мурашки. Уют. Невзгода. Утренняя роса. Ледяной цветок. Снежная метель. Милосердие. Сумеречная выпивка. Обманная паутина. Брюзга. Ярость. Тайком. Потусторонний. Кошачье похмелье. Похмельное настроение. Гром и молния. Безупречный. Неунывающий. Поцелуй музы. Ничтожность. Никогда больше. Дремота. Звучание сфер. Ветреный. Неистовый. Вихрь. Привязанность. Мгновение. Набитый доверху. Тщательность. Терпение. Грациозный. Сутяга. Озадаченный. Цугцванг. Финтифлюшки. Бледно-зелёный. Дружба — все эти чудесные, доселе неведомые мне слова теперь громоздились в моей голове, словно золотые слитки. Но откуда они, чёрт побери, взялись? А ещё загадочнее было то, что я знал значения всех этих понятий! Ты знал, что первоэлемент, из которого возникли все элементы, называется илемом? Если кто-то бледен до белизны, значит, он белее белого. То есть мёртв, понимаешь? Есть ли слово лучше, чем „миазм“, для того, чем является Ормово болото? Я мог бы продолжать вечно. Ты знал, что цветы, которые пьяные мужчины приносят своим жёнам, чтобы их умаслить, в некоторых областях Замонии называют драконьим кормом? По-моему, по крайней мере, это смешно. Ха! Или что у древних жителей Атлантиды были общественные помещения, где можно было извергнуть съеденное после чересчур обильных пиров, и потому они назывались вомитариями? Все такие вещи я вдруг знал — просто так!»

Дракон щёлкнул когтями, и раздался звук, похожий на трение двух кремней друг о друга. «При том что я понятия не имел, откуда взялось это знание. Например, я знал, что существует такая вещь, как коллективный эгоизм, называемый солидарититом, хотя это, вообще-то, внутреннее противоречие. Это сила, которая движет, например, военным спецподразделением или командой гребной лодки. Это лёгкая и временная форма безумия: на короткое время тебе кажется, будто ты сразу несколько человек. Или, вернее, несколько людей думают, будто они один и тот же человек. Особенно среди солдат это очень распространено. С-с-с…»

Дракон постучал лапой по лбу. «Ну кто вообще такое знает? В моём черепе вдруг оказалось такое специальное знание! Целые кучи. И его становилось всё больше! Слова сбивались в предложения. Предложения — в абзацы, абзацы — в главы. Буквы превращались в истории, в персонажей, в судьбы, в пейзажи, в континенты. В хроники семейных распрей и сражений. Или в точнейшие описания самых обыденных вещей: стула, рыночной площади, ливня. И всё безупречным языком. Были отдельные предложения, которые особенно долго отдавались во мне, как эхо; вспыхивали огненными письменами, когда я закрывал глаза. Например: „Слава может померкнуть, но забвение длится вечно“. Или: „Пока ты говоришь гладко, неважно, что ты говоришь“. Или: „Воробей в руке лучше отравленной стрелы в глазу“».

Натавиел рассмеялся. «Такие мудрости каждое утро скапливались в моём мозгу. Это были афоризмы? Нет? Календарные изречения? Пьяные выдумки? Понятия не имею, называй как хочешь! Но