Буря и чудной отряд - Ислам Иманалиевич Ханипаев

духу и силушке к богатырям, на земле солнцеградской не осталось. Когда Злое зло из преисподней выйдет или с неба упадет, никого, кроме меня, не останется. И коль суждено мне первому от рук его пасть, то пусть так и будет. К Лизоньке вернусь… И все равно за родину обидно. Нет по ней и десятерых с меня, шагающих по землям нашим.

— Эх! — Не совладав с досадой, я топнул по луже.

Вошла нога по колено — и застряла.

— Хм… — Я потянул обратно. Не вышла. — Ыть! — Потянул сильнее, и нога будто поддалась, но тут же ее вновь засосало обратно. В который раз на дню я упал в лужу. Уцепился за корень, торчавший из земли, тяну — не сдается жижа поганая. Хорошо, что вглубь не тянет. — Ыть! Ыть! Ыть!

Будь проклято болото. Будьте прокляты супостаты, мечи против нас поднимающие. Будь проклято все колдовство этого…

— Да ты, тина паскудная, не понимаешь, чью ногу оттяпала. Я высушу все болото! Изничтожу всяко живущее… тут существо… Город построю на костях. Ваших…

Как-то тяжело задышалось мне. Перед глазами пелена влажная появилась. Руки задрожали. Да что же это со мной… Лизонька… происходит…

Не смог сдержать слез. Расплакался, словно девица, жениха лишившаяся. Откуда слезы, сам понять не мог, но боли такой в груди давно не ощущал. И отвращения к себе. Что со мной, Лизонька? Почему в грязи сижу да плачу?! Застучал кулачищами по жиже. Скучаю по тебе. Так и буду сидеть. Пусть волки загрызут. Не могу я бороться более с утратой твоей. Все богатства мира видел, земли, что никогда не видел, и те принадлежали мне. Много чего собрал, накопил, нашел, но не тебя. И кажется, нет у меня больше сил.

Открыл глаза влажные. Чудень облизывает слезы позорные. Головою бодает.

— Чего тебе?

Тычет. Скулит.

— Один хочу посидеть.

Чудень смотрит на застрявшую ногу, а потом на меня.

— Ладно.

Вытер слезу, оттолкнул его лоб. Попытался встать — не получилось, а потом увидел веревку на Чудене. Взялся за нее.

— Сможешь потянуть?

Он попятился назад, и я опять стал выкарабкиваться. Не получилось. Посвистел Маришке, та мигом прискакала, цапнула веревку. Взялись втроем. А потом и вчетвером. Клюв прилетел, уцепился когтями за мое ухо и запорхал крыльями.

Вылез.

— Кыш! — прогнал я птицу. Тронул ухо расцарапанное.

Угораздило ж царюшке… Да еще и живностью всякой спасенный.

— Эту историю мы похороним на этом же месте, — погрозил я пальцем каждому участнику моего чудного спасения. — Только попробуйте разболтать. Никому и никогда. Уяснили? — я посмотрел на Клюва и Чуденя. — Маришке я доверяю, а вы какие-то не такие.

Попытался встать. Как стрельнуло в ноге, тиной опутанной. Не понял, с чего это. А когда Чудень языком очистил ее, — заметил рану глубокую. Опасную не только поселением в ней заразы, но и потерей кровушки царской.

— Ох… — простонал я. — Плохи дела, Маришка. Плохи… Перевязать бы чем…

Потащила животная команда меня по скользкой грязи. Указал птице на тряпье, на ветвях висевшее. Принесла кружку. Указал еще раз — теперь шапку подала, глупая тварь. К третьему разу не ошиблась. Завязал как мог полыхавшую от боли ногу. Взглянул на кровавый след, оставленный мной от болота до твердой земли. Пошел мой последний час.

— Ну что, Маришка… повезешь в деревню?

Залез на обоз, принялся постромки к лошадке прилаживать… Вроде один из четырех узлов затянул, но мир перед глазами заплясал, расплылся. Уселся я, обессиленный, и последнее, что увидел, — Клюва, севшего на мою еле вздымающуюся грудь. Клюнул меня в нос, один раз, второй… третий… Не осталось сил отогнать глупую птицу.

Глава 7. Собиратель земель солнцеградских

В моем Солнцеграде жил народ праздный. Любили мы всяческие увеселения. И скачки, и борьбу в песке, и стрельбу из лука, но более всего — бои на мечах, турниры, как у рыцарей иноземных. Конечно, с тупым лезвием и броней плотнее обычного, — мы ж не варвары какие. Стоит ли говорить, что побеждал обычно я? Но не потому, что мне соперники поддавались, это было бы худшим оскорблением. Нет. Народ простой рукоплескал мне за владение сталью и за храбрость, которую я раз за разом доказывал…

Лизонька же не любила турниры. Мечи, луки и кровь на дух не выносила. Она любила званые вечера. И не за возможность посплетничать о прегрешениях, и не из-за нарядов роскошных — платья она предпочитала скромные, строгие, но и в них притягивала взгляды. Званые вечера Лизонька любила потому, что пользу царская корона извлечь могла из них не меньшую, чем из битв. Она талантом своим знатных купцов на разговор выводила, гостей из стран дальних. А коль попадались чьи-то жены, так все секреты мужей их, словно на холсте, краской расписанные, мне доставались.

И ночью одной, вместо того чтобы обнять и приласкать женушку, я спросил, в чем же секрет ее. Какими словами она очаровывает всех этих хитрецов, и даже тех, что речи нашей не знают? Она же ответила, что к каждому сердцу свой ключик.

Но это и я знал. Одному ковры дари, другому — блестяшки разные, третьему и лести хватит о победах его, четвертый землицу на воздел попросит, а пятый — в жены сыну кого-нибудь из приближенных к трону. Но в моменты те, когда ключиком откроешь сердечко, начинается базар всамделишный. Торгуется каждый. А у нее, у Лизоньки, все всегда без копейки потерянной получается. Всегда только на пользу.

— Не расскажешь?

Она помолчала, а затем ответила, что колдовством владеет древним. По женской крови переданным. И меня она так же охомутала. Ключик подобрала к сердцу — и вертит мною как хочет. На миг поверил я ей, а она расхохоталась над дураком. И ответила, что расскажет, в чем был секрет, когда я умру и подле нее окажусь.

— Подле тебя? Ну, скажешь тоже. Я старше тебя на десять лет и весь в шрамах. Воюю что ни день. Вот поймаю шальную стрелу — и все. Мне суждено погибнуть раньше твоего, царица. Долго тебе еще без меня тут жить. И внуков, и правнуков увидишь. Лиза? Чего молчишь?

— Чего мне на земле этой без тебя делать?

— А чего мне без тебя? — возмутился я.

— Воевать дальше, словно и не было меня.

Покрывало слетело, когда я резко привстал. Одежды на мне не оказалось совсем.

Огляделся. Незнакомая изба. Вся изнутри травою высушенной,