Буря и чудной отряд - Ислам Иманалиевич Ханипаев

а она рукой прядь волос с блестящего от пота лица убрала за ухо; сошла с лица и улыбка. Чудень смотрел на нас по очереди, будто пытаясь понять, чего между человеческими существами происходит.

— Смотри, кто у нас проснулся. Беги к мамочке, — сказала Марфа, и зверь побежал в мою сторону.

— Не мамочка я. И не папочка. Хозяин я странного создания, и то не по желанию собственному, а по вашему, по бабьему принуждению.

— А он так не думает, мамочка.

Чудень забегал вокруг меня, затем, увидев рану, замер, подошел ближе и принюхался. Скорчил рожу, попятился, посмотрел на меня вопрошающе и заскулил.

— Не боись. Не болит, — отрезал я. — Ничего не чувствую. У бабки зелья забористые оказались.

— А может, это колдовство ее такое? Может, лучше отрубить ногу, да и голову Шуше, на всякий случай? — вмешалась Марфа.

Я собирался ей ответить так же остро, но на миг призадумался: а вдруг и правда колдовство? А чего ж тогда делать? Да я бы ровно так, как она говорит, и сделал: и от конечности бы избавился, и от знахарки.

— Может, и зверя твоего недобрая судьба ждет? Явно ведь какой-то чудной он. Хотя, коль так подумать, из яйца появился, а стало быть, животное. Самое обычное. Ничего колдовского нет в нем. Нравом как щенок, а родился как цыпленок. Ну как, похож он на цыпленка?

Я посмотрел на Чуденя, а затем на нее. Совсем голову мою запутала.

— Не пугайся, Буря. Эти зелья природные. Они из травы делаются да ягод всяких. И корнеплодов. Все это земля родненькая дает, — пояснила она. — И кого же, коль не богатыря, ей на ноги поднимать, так ведь?

— Так… — нахмурился я.

— Да вот не заслужил ты ничем подобного отношения к себе, — поставив руки на бока, произнесла Марфа.

«Да я царь твой, женщина!» — подумал я, но вслух ответил:

— За лечение свое монетой заплачу! Вот, — полез было за кошельком, но вновь не оказалось его. — Тьфу! Опять забыл.

— Долг твой перед деревушкой моей копится, Буря. То там, то тут в долги лезешь. Смотри, молва пойдет о богатыре, за слово свое не отвечающем да долг забывающем.

— Да как ты смеешь! — Я заковылял к ней на одной ноге да посохе. Посмотрел в глаза ее хитрые и понял, что вновь играет в игры свои. Крутит мной как хочет, ящерка. — Все обиду копишь, женщина. За отказ мой дела твои решать.

— Коплю, — кивнула она. — Да дела не мои, а народа доброго, здесь живущего. И не понимаю, как же прославленный воин, посвятивший себя пролитию крови вражеской, не хочет во благо люда простого умения свои в ход пустить!

Она ушла со двора, а я за нею еле поспевал на сходбище.

— Сказал же тебе, женщина, что закончил я с войной. Ничьей крови лить больше не буду!

— А что ж так? Сердце уродилось в груди богатырской?

— А-а-х! — Сжал кулак. — Пока сюда драконы не явятся, меня не беспокой! Богатыри вымерли! Поняла? — рявкнул я на нее перед всеми жителями, собравшимися на шум. — И Злое зло тоже пока что-то не видится! — Я развел руками и огляделся по сторонам. — Так что не будет в руках этих меча и щита. Только лопата, топор да молот!

— Вот теперь понятно стало. Ну, забуду обиду, — сказала она легко. — Прав ты.

Я посмотрел на нее с прищуром. Уж знал, что скажет сейчас чего-то колкое, и она сказала:

— Да и чего нам твоя помощь теперь? Хромой да бледный. В лучшем случае будешь за плату коров пасти да за свиньями убирать. Эх, такого богатыря потеряли…

— Да никакой я не богатырь! А коль обижает вас кто, в царстве нашем налажен способ решения напастей любых. Челобитную пишите на имя царя нашего! Он-то молодец, всяку проблему решит!

— Не решит уже, — ответила она. — Никакой проблемы он больше не решит.

— Почему это? — вначале удивился я ее ответу и взгляду, такому же пристальному, как у Лизоньки. Она поняла. Или знала с самого начала. Конечно, ничего царюшка больше не решит, ведь вот он пред ней — в болотной грязи да с ранами гнойными.

Марфа развернулась и ушла.

А потом подумал я страшную мысль: вдруг новость какая злая до деревни дошла. Пока спал во бреду, вдруг умер Еремей мой, а я один не знаю?

— Почему… — повторил я.

— Горе нам! Горе! — завопил Серема. — Дошла и до нас весть из Солнцеграда. Сгиб царюшка наш любимый Владислав!

— Как это сгиб? — удивился я.

— В последней битве, в пылу сражения не заметил раны своей, что по возвращении в столицу уже успела дать всходы губительнаи! Нет больше царюшки Владислава Непобедимого… — зарыдал Серема, глядя в костер, и слезы его, отражавшие пламя, текли по щекам и пропадали в седой бородке.

— Хороший был царь, — сказал кто-то в толпе, быстро собравшейся на плач Серемин. Кто-то поддержал старика, а кто-то легонько ругнул царя.

— О мертвых иль хорошо говорить принято, иль молчать, — сказала травница Шуша, выходя к толпе с мешком травы сборной на спине. Посмотрела на меня и добавила: — Только Создателю всего решать, какую жизнь прожил и что получит за нее в день воздаяния погибший. Тучи густые идут с западу, сильным ветром ведомые. Вертайтесь по домам да печи растопите, чем тут стоять да слезы лить и мертвого поругивать. Холодно и мокро будет ночью.

Народ начал расходиться, и я заковылял к Шушиной избе. Огляделся у самой двери. Один Серема стоял у костра, до последнего сражавшегося с дождиком, и о чем-то думал. Наверное, о царюшке славном.

— Как твоя нога? — спросила Шуша, закидывая в печь дрова.

— Чувствую, боль возвращается.

— Агась… сегодня ночью будет тебе нелегко. Зелье онемелости помногу использовать нельзя. Боль снимает, но и тело слабеет, ход для болезней прочих открывая. Три дня и три ночи применяла. Какой бы крепкий ни был ты, больше нельзя.

— Не хочу учить тебя делу твоему, но рану на ноге зашить бы надо. Такая сама по себе не заживет, — сказал я.

— А я уже. Конским волосом. Твоя красавица поделилась.

Бабка выглянула в окно. Маришка пряталась от дождя под деревом. В отличие от других боевых коней — дерзких, храбрых, но пугливых к грому да молниям, она всегда была спокойна и в наших с ней общих делах руководствовалась разумом. Животным, но таким, что впору человеку учиться. Всю жизнь она в любви моей прожила. Да так, что Лизонька порой в шутку ревновала.

Когда грянул очередной раскат грома, в заднюю дверь застучали, послышался знакомый утробный скулеж. Шуша запустила Чуденя, и