Буря и чудной отряд - Ислам Иманалиевич Ханипаев

от осознания победы очередной. С другой — ран на теле прибавилось немало, одна стрела в плече чего стоила. Ах хитрая, пролезла меж пластин. В остальном был цел и готов еще хоть три раза в бой вступить до вечера.

Моя царица ворвалась в лекарскую палату, остальные же при виде ее сбежали. Не успел я ничего сказать. Как ребенок был отруган, но в гневе своем она была прекрасна. Может, лекарства голову дурманили, но хотелось мне ее обнять. Не решился. Злее станет пуще прежнего.

Я смотрел, как она плачет. Мне было радостно понимать, что любимая льет за меня слезы, и горестно от каждой ее слезинки, но ничего поделать с натурой своей я не мог. А как еще страну собирать нашу, коль не на поле брани?

Поднялся к Лизоньке, но сил не хватило. Подлая стрела.

— Кое-кто из воевод сказал мне, что ранение у тебя из-за того, что не носишь тяжелый щит. Размахиваешь топором своим.

— Секирой. Не понимаешь ты в военном деле ничего. С ним биться невозможно. Все равно что цепями связать себя.

— А зачем царю биться? Вот скажи, зачем там в поле оружием размахиваешь?

— Как это?

— У тебя что, воинов нет, чтобы вместо тебя кровь проливали? Ты ведь можешь команды отдавать в шатре своем.

— Да коль не я, то кто им примером будет?! — возмутился я. — Я первый проливаю кровь за Солнцеград. Я проливаю кровь за каждого из воинов. Чтобы они проливали кровь за Солнцеград. Чтобы понимали, что не оставлю я их. А коль погибнут, что о семьях позабочусь. Это здесь я для них всех царь, но там, когда стоим плечом к плечу, я брат им. А они братья мне.

— И сколько других царей с тебя пример берут?

— Нисколько, — гордо ответил я.

— Вот именно.

— Вот именно! Один я такой, — улыбнулся я. — И смотри — войны начинаются и заканчиваются, а с ними и десяток битв, а я все жив и здоров!

— Здоров, значит? — она ткнула пальцем в рану. Я скривился: больно было и смешно. — Да пойди стрела немногим правее — проткнула бы грудь!

— Правее-левее. В нашем деле другое решает. Либо живой, либо мертвый, и все тут. Смотри, сердце мое, живой я все еще, давай тому радоваться. Многие ведь полегли. Я тут, рядом с тобой.

— А почему ты здесь?

— В лекарской палате? Так я ранен.

— У нас есть придворный лекарь! — Она ударила меня кулаком по груди, в момент, когда я собирался рассмеяться. Сбилось дыхание, и я закашлялся. — Знаю я, что ответишь. — Она вытерла слезы. — Вновь пример подаешь. Воин на поле брани и воин в лекарской палате.

Я смог лишь кивнуть.

Мы немного помолчали, и, переведя дух, я произнес:

— Ты так мне и не сказала тогда, после вечера званого, как умудряешься без меча добиваться доброго для нас исхода в переговорах. Расскажи же, в чем твой секрет? Чего не умею делать я, но умеешь ты?

Она встала и направилась к выходу.

— Лизонька…

Повернувшись ко мне, моя любовь произнесла:

— Просыпайся. За тобой следят.

Открыв глаза, я сразу прислушался. В хижине никого, кроме меня, не было. Выглянул в окошко. Ночь. Яркая луна освещала участок. И никого живого.

Толкнул скрипучую дверь. Маришка спала у стены, Клюв — в ветвях яблони. Чучело, а не сова. Подошел к корням дерева.

— Чудень, вставай, — прошептал я. Зверь в ответ лишь повернулся. — Вставай… Чую неладное.

Зверь заскулил, а когда мы оба услышали шорох сухих листьев за избушкой, он открыл оба глаза. Стал вылезать из норы, расталкивая корни яблони.

— Кажется, за хижиной кто-то, — тихо сказал я, указав глазами на свой временный дом.

Затем отправил его в обход с одной стороны, а сам пошел с другой. Увидев на полу крупную крепкую ветку, я нагнулся за ней. Шикнул рычащему Чуденю, но тот меня не услышал. Он что-то учуял, а может, увидел.

— У-у!

Я поднял глаза на яблоню. Клюв проснулся и взлетел, а кто-то из-за избы побежал к воротам.

Я ринулся вперед, забыв о ноге, и та сразу предала меня, подогнувшись. Чудень утробно залаял и бросился следом за беглецом.

— Стоять! — скомандовал я, и зверь нехотя остановился.

Он смотрел то на меня, то на убегающего и прыгал на месте, мечтая рвануть в погоню. Но погоню начал хромающий его хозяин.

— Принеси оружие! — сказал я.

Беглец уже открыл ворота — совсем немного, чтобы выскользнуть. Остались следы, по которым я и пошел вперед. Вели они к болоту. Скрыться от меня было невозможно — разве что вплавь, но кто бы решился сигануть в топь?

Никто. Только твари болотные. Сказочные. И этот.

Движения больше не было, и звуков тоже. Серебряная луна освещала жижу. Хитрец мог скрыться только за одним-единственным, последним деревом до воды. Туда и вел след. Один след, одного человека, за одним деревом.

Я остановился. Задумался. А почему след один? Почему нога одна?

Чудень нагнал меня, таща оружие. Я выкинул ветку и потянул за ним руку. Единственным, что на строительстве моем сошло бы за оружие, был топор. Или лопата. Ну, может, молоток. И пила, наверное. Но принес Чудень любимую свою игрушку — ногу костяную. Я закатил глаза, глубоко вдохнул, выдохнул.

— К воротам, — дал я указание. Чудень заскулил и подчинился.

Я занес над головой ногу.

— У-у! — над головой пролетел Клюв и сел на дерево.

— М-м? — спросил я, сверля глазами дерево. Подразумевалось «Он там?»

— У-у? — спросил Клюв, но что он подразумевал, я не знал.

— М-м? — а теперь я имел в виду «Он за деревом?».

Клюв по-человечьи зашагал к стволу, скрылся за ним и ответил:

— У-у.

Щелк. Щелк.

Вышел с другой стороны, держал в клюве какое-то насекомое. Съел.

— Эй! — крикнул я. — Я знаю, что ты за деревом! И я знаю, что ты следишь за мной с первого дня, как я тут появился! Я охотник опытный и знаю, что поведение у тебя всегда одинаковое! Это все время был ты! И думаю, тебе известно, кто я. Я прославленный воин Буря! Богатырь!

— У-у?!

— Неважно, — отмахнулся я от довода Клюва. — В роду, может, и были у меня богатыри, значит, и во мне кровь имеется. Выходи по-доброму, иначе пришибу секирой! — Я посмотрел на «секиру» и вспомнил, что она не секира, а костяная нога. Костяная нога…