Буря и чудной отряд - Ислам Иманалиевич Ханипаев

схватил находку да и вынул, уже точно зная, что увижу. Меч подлый! Черный, ржавый, с лезвием будто зубастым, сразу показался мне необычным. Может, и был металлом, но не сталью. На рукояти пестрели древние письмена, колдовские руны. А еще необычность в нем таилась колдовская. Это я сразу почувствовал. Он будто просился в руки ради темных дел. Просился на охоту за душами. Крови желал.

Я приложил к нему оберег, и тут же из места касания потянулся дым. Они боролись между собой. Темное и светлое.

Рядом стоял Чудень, а на его массивной спине — Клюв. Они тоже смотрели на мою находку.

— Что будем делать с этим? — спросил я.

— У-у, — ответил Клюв, тревожно нахохлившись.

— А ты что думаешь?

Чудень с азартом покрутился на месте.

— Будь проклято все колдовство этого мира, — произнес я и швырнул меч вглубь, в единственное место, где островком оставались густые камыши. Чудень, видимо, решив, что мы вновь играем в «бросаю-принеси», ринулся туда, но я остановил его. — Нет! Пусть дальше гниет. В нем зло скрыто.

Вечером решили ставить ворота. Дело было нелегкое. Привязали к двум верхним углам веревки, перекинули через свод, забитый от одной стены к другой. При должном старании ворота должны были войти легко и точно меж бревен. С одной стороны ворота поднимал я, а с другой веревки тянули Маришка и Чудень, мне помогая.

Посмотрел на зверя и кобылу. Кто в зубах, кто на привязи. Готовы были все. Клюв за делом наблюдал да мошек отгонял.

— На счет три скажу — тяни! — отдал я указание. И Чудень потянул. Ворота дернулись.

— Горите, чертовы пятки… — процедил я и схватился за дерево. Начали поднимать. Может, старость, а может, из-за ноги нерабочей, но поднять ворота никак не получалось. Замерли на пузе моем. — Давай! Давай!

Сквозь потуги свои вижу: Маришка стоит, траву жует. Ох умная! Все делает как надо — точного указа ждет!

— Маришка, тяни!

И пошло дело. И вошли ворота как надо в раму массивную. Забил я железные скобы, и соединилось мое оборонительное сооружение. Теперь можно будет спокойнее дом строить.

Попытался открыть-закрыть — шло туго, но измерения мои были ни при чем. Земля была бугристой, местами жидкой и все еще гуляла, а стало быть, вновь лопатой надо поработать и подровнять, и так много раз, пока твердой окончательно не сделается.

— Уровняем, неси лопату, — сказал я.

Чудень услужливо побежал вперед, погрохотал чем-то во временной хижине и вынес мне лопату. Потом увидел любимую жмурью костяную ногу и ею увлекся.

Вернувшись к воротам и приоткрыв их, я увидел у тропы, в окружении дружины, сына. Еремей Пламенное Сердце на коне моем боевом сидел и смотрел на меня. Спешившись, он передал блестящий шлем, мой шлем, Мише Гучину — моему бывшему верному охранителю — и направился ко мне.

— Чудень, прячься, — тихо велел я и услышал, как за воротами зверь издал возмущенный рык, но побежал вглубь участка.

Может, из-за царских доспехов, а может, под бременем трона Еремей будто вымахал за эти полтора месяца. Скала. Сын мой. Молодой царь Солнцеграда. Да, не моего он богатырского сложения, и все же воин что надо.

Потрепав, приобняв заржавшую от радости Маришку, он произнес:

— Будь здоров, отец.

Подошел ближе и остановился в нескольких шагах.

— Царь, — сказал я, кивнув. Понимал, что царю простолюдин должен поклониться, но боялся, что хромоту мою заметит. Так и стоял, сжимая древко лопаты как опору.

— Вижу твой встревоженный взгляд, но хочу заверить тебя сразу, что в царстве все хорошо. Происшествий никаких нет.

— Царь не обязан отчитываться перед крестьянином.

Он усмехнулся, будто над затянувшейся шуткой. Будто считал, что я и сам не верю в свои слова. Будто ждал, что я вот-вот вернусь на трон, а ему скажу: «Молодец, сын, прошел отцовскую испыть!» Но ведь я знал своего сына так же хорошо, как доспехи, что он носил. Еремей желал трона давно, но желал праведно, без козней. Учился всему, рвался на все совещания и требовал, чтобы и его мысли за важным столом услышаны были. Он надеялся получить власть по достоинству, за заслуги, которых не хватало, или после смерти отца. Но получил — как подарок. И все же чувствовал я, что он не корону мне возвращать пришел.

— Крестьянин? — переспросил он, взглянув оценивающе на ворота и острог, отделивший мою территорию от заколдованного леса и ядовитого болота. — И вправду ты решил тут поселиться. Стройку затеял большую.

— С какого времени Владислав Непобедимый слова на ветер бросать начал? Может, я упустил чего?

— Прости, отец. — Он опустил глаза. — Мне все еще тяжело поверить, что ты решился на это. Покажешь удел свой?

— Кто я, чтоб царя за воротами оставлять. Смотри.

Я открыл ворота, насколько мог, пока те не встряли в рытвины, и мы оба вошли. Он окинул взглядом мою землицу и будущий дом с завершенным деревянным основанием и полом, на котором соорудил я временное жилище. Больше никакой травы, кустов, подлесков нигде не росло, но, как и задумывалось, два крепких дерева служили опорами в углах острога. Одна проблема оставалась, и на нее уставился Еремей, поднимаясь по ступенькам.

— А дерево зачем в центре дома?

— Это яблоня.

— Не срубишь?

— Не могу, — ответил я спокойно.

— Дык я сейчас отправлю дружинников. Они его мигом!

— Не получится, сын. Заколдованное. Ни топор, ни пламя не берет. Все пробовал.

Он подошел поближе. Постучал пальцами по коре, нахмурился. Кивнул, будто различил нечистое нечто в стволе.

— И что делать будешь?

— Пусть в доме растет, — пожал я плечами.

О последней попытке победить — подкопом лишить яблоню воды — я молчал, ведь теперь в корнях под деревом жил и прятался прямо сейчас Чудень.

— Всякому лесу солнце нужно. Думается, когда закрою крышей, завянет, — соврал я. Что-что, а яблоне этой точно солнце не было нужно. Скорее уж мрак.

— Это ты хорошо придумал, — кивнул сын и, покрутившись на месте, оценил мой весь труд еще раз. Топнул царскими сапогами по полу и опять кивнул, видимо, звуком плотным довольный. — И как же это ты сам умудрился? То есть в силе твоей никто усомниться не сможет, но тут ведь и умения нужны. А ты на памяти моей только делом военным и был занят. Это ведь не шатер временный. — Он замолчал на мгновение. — Прости, коль…

— Дед твой учил делу строительному, — перебил я. — Кое-что пришлось наверстывать. Да и не совсем сам. Тут рядом, в деревушке, закупаюсь необходимым. — О живности своей я умолчал, хотя Клюв, и тот хорошо вокруг меня