Буря и чудной отряд - Ислам Иманалиевич Ханипаев

В окошко залетали закатные лучи и прорезали тьму.

— Укройся, не здоров ты еще, — произнесла Шуша, выходя из-за печи.

Я быстро спрятал срамные места. Попытался встать, но боль в ноге стрельнула так, что голова аж лопнуть готова была. Посмотрел: забинтована до колена, и в разных местах кровь пробивается.

— Хворь противная в рану проникла. Долго еще на ноги не встанешь.

— Да как так, бабка? Я всего лишь в лужу наступил.

— Что бы ты ни сделал, итог таков.

— Ты разве, пока я без сознания был, не успела тело мое разглядеть?

— И чего там было такого?

— Шрамы сосчитала? Все равно что на воротах в Солнцеград. Ты меня не знаешь, травница. Раны на мне заживают, будто проклят я жить вечно. — Сказав это, вспомнил я об обереге своем, колдовство всякое отпугивающем. Потянулся к груди. Огляделся.

Шуша взяла его с печи и бросила ко мне.

— Ох, ты-то проклят великое множество раз, царюшка, — произнесла она заговорщически.

— Кто? Какой еще царюшка? — состроил я глупую гримасу.

— Знаю я, кто ты. Царь Владислав Непобедимый. Собиратель земель солнцеградских. Первый из храбрейших.

— Как узнала?

— Как ты и сказал: по телу твоему, исписанному шрамами. Никто б таким не выжил. Никто, кроме известного своим вересковым неумираньем.

Я накинул на себя рубаху. Теперь уже свежую, стираную.

— Мало ли у кого шрамы есть.

— Да вот твои выглядят так, будто многие пытались зло тебе причинить сталью заостренной, но ни у кого не получалось. Будто проклятие на тебе смолоду висит. Такие долго не живут. А ты жив. Стало быть, что-то с тобою не так. Висит ведь проклятье?

— Может, и висит, но дело это не твое.

— А еще вспомнила ладонь с судьбой, идущей хребтом горы — то вверх, то вниз. Кто ж еще, кроме царя земли нашей, такими шрамами и судьбой обременен будет… Вот и сложила все.

— Умна ты больно оказалась, — пробубнил я.

— А не окажись — все равно б услышала имя, которое ты бормотал. Лизонька. Царица Елизавета Ясная — это я сразу поняла. Когда ж ее не стало?.. — задумалась она.

— Восемь лет, — ответил я сразу.

Шуша испила чего-то из кружки. Кивнула сама себе.

— Кто еще знает?

— Никто. — Эту же кружку она протянула мне. — Пей. Коль быстрей исцелиться желаешь.

Не решался, затем закрыл глаза и разом опрокинул в себя зеленый, густой, будто соки покалечившего меня болота, напиток. Вкус оказался неожиданно приятным.

— А староста? Марфа-болтунья ваша.

— Никто, — более твердо повторила она.

— Почему схоронила секрет?

— Пока не знаю. Мне показалось, раз ты сам о таком молчишь, значит, что-то есть в этом молчании.

— Есть. Я пытаюсь новую жизнь начать, Шуша. Без царского… сияния, — нашел я слово.

— Но эта ноша, похоже, с тобою останется навсегда. — Она указала на мои окровавленные ладони. Когда я подносил их к оберегу, кровь пропадала. Как только выпускал его из рук — возвращалась. — Я попыталась отмыть, не получилось. Еще одно проклятье. И довольно созвучное.

— С чем же?

— С тем, как Владислава в удаленных от Солнцеграда местах кличут.

— И как…

— Кровавым, — ответила она сразу.

— Не называй меня так. Кровушка эта от колдуньи досталась, хитрой навроде твоего. Но мне не привыкать под колдовские чары попадать. И под проклятия. И под стрелы да мечи. Живу как-то.

— Вот и живи. Сколько хочешь смертью грози, но коль почувствую, что беды на нас притягиваешь, сдам тебя, царь, вмиг. Так и знай.

Я просто кивнул.

— А где…

— Слова потом будут. Сейчас нужно голову твою скружить, чтоб лечению не мешал.

— Это как? — отпрянул я.

— Есть у меня метод действенный… — Она погрозила мне ухватом, будто бы собиралась то ли язык, то ли сердце вынуть, а потом сунула его в печь, достала чан с крышкой и поставила на табурет перед моей лежанкой. — Снимешь крышку — пар пойдет, а ты его вдохнешь полной грудью, сколько можешь.

— И чего будет? — спросил я, недоверчиво глядя на чан.

— Уснешь на денек-другой, я на глаз подобрала под тушу твою количество травки сероцвета.

— Чего? Сорняка этого?

— Агась. Стакан целый. Забористо должно получиться.

— Пф, — усмехнулся я. — Стакан сорняка, которым мы свиней кормим? И на меня-то? Смеешься надо мной, бабка. Да я однажды на спор с заморским колдуном испил десять чаш его пьянящего напитка. И ничего. Он проиграл и головы лишился.

— Ну, коль не подействует, тогда буш сидеть да от боли стонать несколько солнц.

— Видимо, буду, — сказал я уверенно, а затем схватил крышку, убрал и, завидев дым, сразу вдохнул его, да так, что в чане, кроме обгоревшей травы, ничего не осталось.

— На меня сарай такой травы нужен. Закрыть меня в нем и поджечь для верности, чтоб вдохнул все.

— Быть может, и нужен… — Она посмотрела на меня задумчиво, а потом щелкнула пальцами перед лицом. То ли один раз, то ли три. Одной рукой или всеми четырьмя. Улыбнулась. Хрюкнула пятачком своим. — Пока спать будешь, сделаю все, иначе не дашь. Боль будет нестерпимая, пока гноя хвори нестерп… рану прочей… буду… Или умрешь. Понима?..

— Чего? Помолчи пока, бабка. Лизонька, а чего это мы в деревушке забыли?

— …через три дня. — Бабка показала мне по три пальца на трех руках. Или четырех. Или не указывала вовсе.

— Не будет указывать царю, что делать, какая-то…

Когда я проснулся, за окном смеркалось, но заката уже не было. Да и не могло быть, ведь я слышал тихий стук дождика. Приподнялся — в избе никого. Нашел одежду на лавке. Ногу мне теперь уже туго подвязали чистым тряпьем. С ранами я был знаком не понаслышке, да и помнил свою не только глубиной, но и ядовитого болота участием, поэтому удивился, что боли не чувствую. Ничего не чувствую, и только пальцы слушаются. Ткнул в рану и понял: либо она чем-то обработана, что жизни ногу временно лишает, либо что-то дурманит мой разум да боль притупляет.

Как бы то ни было, я встал, держась за посох, рядом с лежанкой оставленный.

Подошел к окну, смотрящему на сходбище. Там, как обычно, простолюд рядом ошивался. Посмотрел в противоположное, маленькое окошко и увидел огородец, а за ним поляну, где Марфа с Чуденем играла, будто с дурашливым козликом: зверь пытается ее боднуть, а она уворачивается с хохотом. Дальше, за оградой, Маришка траву щипала, по-матерински иногда на Чуденя поглядывая.

Отворил я дверцу и кое-как в нее пролез. Игра сразу прекратилась. Посмотрел я на Марфу,