Джинн в моей квартире - Александра Европейцева

Но из кухни уже доносился звук взбиваемого венчиком чего-то (он недавно увлекся кулинарными экспериментами эпохи Возрождения, и запах странных специй стал привычным) и его негромкое, уже без претензий на оперу, бормотание. Очевидно, комментарии к рецепту из поваренной книги, которой не существовало уже лет триста.

Я закрыла глаза. Может, стоит просто пожелать, чтобы у него вдруг открылся идеальный слух и голос ангела? Нет, слишком просто. И потом, он наверняка найдет способ превратить это в очередную катастрофу. Ангельское пение, сводящее с ума всех в радиусе пяти кварталов, например.

«Нет уж, — подумала я, поворачиваясь на другой бок. — Пусть уж лучше фальшивит. Так хоть смешно».

Не успела я утонуть в подушках, пытаясь выловить остатки сна, как в дверь квартиры постучали. Стук был жизнерадостно-дробным, словно дятел решил просверлить дыру в моей входной двере, используя исключительно оптимизм.

— Варюша! Открывай, солнце! Я с сюрпризом!

Света. Конечно, Света. Кто же еще в семь тридцать утра в воскресенье может излучать столько энергии, что ее чувствуешь даже сквозь сантиметр дерева и стали?

Я поплелась к двери, чувствуя себя зомби в застиранном халате. Камиль, услышав голос, вышел из кухни с деревянной ложкой в руке, на которой что-то дымилось. На его лице застыло выражение, нечто среднее между ужасом и научным интересом, будто он увидел редкий, но чрезмерно активный вид бабочки.

— Светлана, — констатировал он, словно называя диагноз. — Индекс жизнерадостности зашкаливает. Без кофеина и до восьми утра. Это даже для меня за гранью понимания.

Я открыла дверь. На пороге стояла Света, сияющая, как новогодняя гирлянда. В одной руке у нее была корзина, набитая чем-то зеленым и явно органическим, а в другой два ярких листка бумаги.

— Приветики! Я знала, что вы уже на ногах! — она впорхнула внутрь, обняла меня, пахнущая эфирным маслом апельсина и чем-то очень цельнозерновым, и тут же устремилась к Камилю. — Камиль, дорогой! Смотри, что я принесла! Пророщенная зеленая гречка от фермера-вегана! И билеты! На выставку экспрессионистов! Она простопронизанаболью и страстью, ты обожаешь это! А после мы можем заскочить на динамическую йогу к моему мастеру — он сегодня дает класс по снятию многовековых блоков через асаны! Я уже сказала ему о тебе, он в восторге от возможности поработать с такой древней энергетикой!

Камиль замер с ложкой, застывшей на полпути ко рту. Дымящееся нечто на ней медленно стекало обратно в чашку. На его лице в режиме реального времени проигрывалась внутренняя борьба: желание саркастически разнести в пух и прах и идею пророщенной гречки, и концепцию «снятия блоков», и столкновение с непонятным ему искусством против странного, почти гипнотического обаяния Светланиного напора. За месяц я успела заметить, что ее лучистый, не знающий преград энтузиазм был для него чем-то вроде солнечного света для вампира — болезненным, ослепляющим, но от которого он, к своему явному ужасу, не мог полностью отвернуться.

— Йога, — произнес он наконец, голосом, в котором звучала тысяча лет страданий. — Ты хочешь, чтобы я скручивался в немыслимые позы под бой барабанов и призывы «отпустить кундалини»? Это жестоко даже по меркам моей вечной службы.

— Ой, перестань! — Света махнула рукой, словно отмахиваясь от досадного комарика. — Твоя энергия застыла в формальдегите сарказма! Ей нужно движение, поток! А выставка... — ее глаза загорелись, — там будут полотна, где цвет кричит, а форма стонет! Это же прямо про тебя! Твой внутренний мир, выплеснутый на холст!

Камиль медленно поставил чашку. Он взглянул на меня, и в его глазах я прочитала немой вопрос: «Это вообще лечится? И если да, то как?»

Ой, жалобщик! За этот месяц эта парочка довольно тесно спелась. Не даром же он свой тенор практикует, переживая, что ей нравятся оперные певцы!

— Я подумаю, — сказал он наконец, что для него было эквивалентом восторженного согласия. — При условии, что после этого «потока» мне будет позволено три часа провести в полной тишине.

— Конечно! — Света просияла еще ярче, приняв это за победу. Она повернулась ко мне, и ее сияние на миг померкло, сменившись на театральную озабоченность. — Варенька, а тебя я, честно, спасать пришла.

— Спасать? От чего? — я подняла бровь, уже чувствуя подвох.

— От него! — она тайком указала большим пальцем на Камиля, который с интересом изучал листок с билетом, держа его двумя пальцами, будто пробирку с опасной культурой. — Вы тут друг друга доедаете! Вечный сарказм против вечного порядка! Это токсично! Мне даже Максим говорил...

Я насторожилась. «Максим говорил»? Когда они вообще успели общаться?

— Что говорил Максим? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально.

— Что ты выглядишь... немного измотанной. Милой, конечно, но измотанной, — Света положила руку мне на плечо. — И что тебе нужна перезагрузка. Поэтому я все организовала!

Организовала. От этого слова у меня похолодело внутри.

— Что ты организовала, Свет?

— Кино! — выпалила она, сияя, как дирижабль, выполнивший сложный маневр. — Сегодня вечером. Новый фильм того режиссера, который тебе нравится. Романтическая драма, но не приторная! Я купила два билета!

Облегчение, сладкое и короткое, сменилось новой волной подозрений.

— Два билета. И... с кем я иду? С тобой?

— Со мной? Нет, что ты! — Света сделала глаза еще круглее. — Мне же с Камилем на выставку и йогу! Я тебяспасаю, помнишь? Поэтому я попросила Максима сводить тебя.

В воздухе повисла тишина. Даже Камиль оторвался от изучения билета и уставился на Свету с тем же выражением, с каким, вероятно, смотрел на изобретение динамита: «Гениально. И чудовищно».

— Ты...попросилаМаксима? — я прошептала. — Свести меня в кино? Как... как будто мы первоклассники, а ты — наша общая подруга-сводница?

— Ну да! — Света, похоже, совершенно не чувствовала накала атмосферы. — Он же симпатичный! И серьезный! И он проявил к тебе участие! В отличие от некоторых, — она снова кивнула в сторону Камиля, — кто только и делает, что портит твою жизнь и треплет нервы. Максим тебя на твердую землю вернет!

Я закрыла глаза. Мне хотелось завыть. Или засмеяться. Или спрятаться обратно в постель и не вылезать оттуда до следующего тысячелетия.

— Он согласился? — спросил Камиль с неподдельным, почти клиническим интересом. Его взгляд скользнул