Джинн в моей квартире - Александра Европейцева

19:07.

Народ у касс рассосался. Сеанс вот-вот начнется. Билетеры уже посматривают на вход с ленивым любопытством, отмечая одиноко стоящую девушку, которая явно кого-то ждет. И, судя по всему, зря.

Я сглотнула комок в горле. Обида поднималась теплой, липкой волной. Глупая, конечно. Мы же не договаривались, не клялись друг другу. Просто подруга организовала, а он согласился. Может, из вежливости согласился, а потом подумал и решил, что не хочет никаких сложностей. Я его, в общем-то, понимала. Я бы сама, на его месте, возможно...

— Варвара Михайловна! — раздалось сзади, запыхавшееся, сбивчивое.

Я резко обернулась.

Максим бежал ко мне через площадь, лавируя между прохожими. В руках он сжимал большой букет из полевых ромашек, васильков, каких-то нежных, трогательных цветов, от которых у меня внутри что-то дрогнуло и растаяло.

Он подлетел, запыхавшийся, с раскрасневшимся лицом, в темных джинсах и простой рубашке, расстегнутой у ворота, с небольшой сумкой через плечо. Выглядел он... совершенно по-другому. Моложе. Проще. И от этого еще более симпатичным.

— Простите, ради бога! — выдохнул он, протягивая мне цветы. — Вызов на последней минуте перед уходом. Бабушка с девятого этажа решила, что к ней в квартиру забрались инопланетяне, чтобы похитить ее кота. Пришлось объяснять, что это просто соседский ребенок запускал дрон. Я рванул как мог, но... — Он перевел дух и, наконец, посмотрел на меня. По-настоящему посмотрел.

И замер.

Его взгляд медленно скользнул по моему лицу, по волосам, по платью. В глазах мелькнуло что-то, от чего у меня внутри все перевернулось. Удивление. Восхищение. И какая-то совсем не служебная, очень мужская реакция, от которой щеки вспыхнули сами собой.

— Вы... — начал он и осекся. Сглотнул. — Вы потрясающе выглядите.

Я взяла букет, вдохнула терпкий, полевой аромат и улыбнулась. Все обиды, все сомнения, все нервные 19:07 рассыпались в пыль под этим взглядом.

— Спасибо. И... ничего страшного. Я понимаю, работа.

— Цветы не очень пафосные, — почему-то извиняющимся тоном добавил он, кивая на букет. — Я подумал, что розы... это слишком. А ромашки... они как-то... ну, по-простому. Как вы. То есть, не в том смысле, что вы простая... — Он окончательно запутался и замолчал, глядя на меня с таким отчаянием, что я не выдержала и рассмеялась.

— Максим Викторович, все замечательно. Ромашки — это идеально. Правда.

Он выдохнул с облегчением.

— Давайте просто Максим. А то «Викторович» в такой обстановке... — Он указал на кинотеатр.

— Договорились. Тогда я просто Варя.

Мы стояли друг напротив друга, и вокруг нас кипела вечерняя городская жизнь, спешили люди, гудели машины, а в воздухе пахло ромашками и чем-то новым, непривычно-волнующим.

— Мы, кажется, опаздываем, — спохватился Максим, глянув на билеты в моей руке.

— Сильно, — подтвердила я.

— Ну... — Он улыбнулся той самой усталой, но теплой улыбкой, от которой у меня внутри все таяло. — Тогда побежали?

Мы ворвались в зал, когда там уже погасили свет, и крутили рекламу. Пришлось пробираться на свои места в полутьме, извиняться перед зрителями, спотыкаться о чужие ноги. Максим придерживал меня за локоть, и даже сквозь ткань платья я чувствовала тепло его ладони. Когда мы наконец рухнули в кресла, оба тихо смеясь от абсурдности ситуации, я поймала себя на мысли, что уже счастлива. И фильм еще даже не начался.

Он убрал руку, но его плечо осталось совсем рядом. Теплое, надежное, живое. Я смотрела на экран, но видела только его профиль, освещенный отблесками рекламы. Прямой нос, упрямый подбородок, легкая щетина, которую он, кажется, не успел сбрить после работы. Он чувствовал мой взгляд и тоже смотрел вперед, но уголки его губ подрагивали в улыбке.

Фильм начался. Честно говоря, я не запомнила из него почти ничего. Какая-то история про любовь, про расставания, про то, как важно вовремя сказать правильные слова. Мелькали красивые кадры Парижа, актеры страдали и обнимались под грустную музыку, а я сидела и чувствовала только одно — его плечо в миллиметре от моего.

Он не придвигался специально. Просто так получалось. Максим успел сбегать за попкормом, и теперь каждый раз, когда я тянулась за новой порцией, наши руки почти встречались. Каждый раз, когда на экране случался особенно драматичный момент, я ловила себя на том, что смотрю не на экран, а на его профиль.

Интересно, он это замечает?

В какой-то момент я перестала сопротивляться и просто позволила себе быть здесь с ним. В темноте кинозала, где никто не видит, не оценивает. Это было так легко, что почти страшно.

— Скучно? — шепнул он

— Что? Нет, — я дернулась, понимая, что провалилась в свои мысли. — Фильм хороший.

И в этот момент на экране пошел дождь. Шумный, крупный, летний ливень. А в зале, в темноте, его рука накрыла мою.

Просто накрыла. Теплая, чуть шершавая ладонь поверх моих пальцев, сжимающих подлокотник. Я замерла. Сердце пропустило удар, потом забилось быстро-быстро, как птица в клетке.

Он не смотрел на меня, но его пальцы осторожно, почти робко, сжали мою ладонь.

Я выдохнула. И, кажется, впервые за этот безумный месяц, почувствовала себя просто женщиной. Не хозяйкой джинна, не жертвой обстоятельств, не подопытным кроликом в чьем-то эксперименте. Просто Варварой, тридцатилетней женщиной, с которой симпатичный мужчина держится за руки в темноте кинозала.

Дождь на экране все лил. А в груди у меня расцветал сад. Такой же настоящий, как те ромашки, что я держала в руках.

Фильм кончился слишком быстро. Зажегся свет, задвигались зрители, зашуршали упаковки от попкорна. Мы вышли в фойе, все еще держась за руки. Только когда толпа разредилась, Максим, словно опомнившись, осторожно разжал пальцы.

— Простите, я... — начал он, но я перебила.

— Не извиняйтесь, все хорошо.

Он улыбнулся, и от этой улыбки у меня подкосились колени.

— Может, выпьем кофе? — предложил он. — Тут рядом есть одно место. Тихое, спокойное. Без джиннов и паркетного желе, обещаю.

Я рассмеялась.

— С удовольствием. Но предупреждаю — джинны имеют привычку появляться, когда их не ждешь.

— Я рискну, — серьезно ответил он, глядя мне прямо в глаза.

Мы вышли из кинотеатра в теплый летний вечер. Небо уже потемнело, зажглись фонари, город шумел где-то вдалеке, приглушенный и уютный. Я шла рядом с Максимом, чувствуя его локоть совсем близко, и думала о том, что жизнь —