Джинн в моей квартире - Александра Европейцева

Я улыбнулась, чувствуя, как щеки снова заливает румянец.

— Не разочаровал.

— Ясно, — он хмыкнул. — Тогда, может, чай? Заварил по своему рецепту.

Мы уселись со Светой за столик напротив него. Чай был необычным — терпким, с легкой горчинкой и послевкусием меда.

— Камиль, — спросила я, глядя на него поверх чашки. — А чего бы ты хотел для себя? По-настоящему?

Он замер с чашкой у губ. В его глазах мелькнуло что-то... растерянность? Удивление?

— Я уже говорил. Покоя. Тишины.

— А если бы ты мог выбрать не просто покой, а... ну, жизнь? Обычную человеческую жизнь? С работой, с домом, с... с кем-то рядом?

Он долго молчал. Потом поставил чашку и посмотрел на меня серьезно, без обычного сарказма.

— Ты задаешь опасные вопросы, Варвара.

— Почему?

— Потому что иногда мечты сбываются. И не всегда это хорошо.

Я смотрела на него и вдруг поняла, что за этим вечным брюзжанием, за сарказмом и вредностью, скрывается кто-то другой. Кто-то, кто очень устал. И очень хочет домой. Только не знает, где этот дом.

— Иди уже, отдыхай. А нам с Светланой нужно обсудить... — он запнулся, — ...вред пророщенных зерен для организма бессмертного существа.

Света рассмеялась.

— Спорим, я смогу тебя переубедить?

— Спорим, умрешь раньше, чем это случится? — парировал он, но беззлобно, почти нежно.

Я вышла из кухни, прижимая к себе букет. В комнате пахло медом и чем-то неуловимо волшебным. За спиной слышались их голоса — Светины звонкие, Камиля ворчливые, и в этом шуме было столько жизни, сколько я не чувствовала за все последние годы.

Я посмотрела на букет, на билет из кинотеатра, все еще лежащий в сумке, и улыбнулась.

Завтра будет свидание.

Я легла в кровать и долго смотрела в потолок. В голове крутились слова Максима: «Иногда мы хотим чего-то для других сильнее, чем для себя».

И где-то глубоко внутри, в самой темной и тихой части души, начала зарождаться мысль. Пока еще робкая, неуверенная. Но уже не отпускающая.

Может, в этом и есть счастье? Не в отсутствии желаний, а в том, что они — вот они, рядом. Простые. Теплые. Настоящие.

Кажется, моя идеальная жизнь только начиналась. И, судя по запаху гари из кухни и голосам спорщиков, скучно не будет точно.

А в гостиной, проводив Светку, в кресле у окна, сидел четырехтысячелетний джинн, смотрел на звезды и впервые за долгие века думал не о чужих желаниях, а о своем собственном.

Которое, кажется, начинало сбываться. Самым неожиданным образом.

Глава 8

Камиль

Я врал.

Врал, когда говорил Варваре, что Светлана — стихийное бедствие, от которого хочется спрятаться в шкатулку и не вылезать до следующего ледникового периода. Врал, когда закатывал глаза при её появлении. Врал, когда жаловался на её энтузиазм, на её «прану», на её дурацкие попытки «исцелить» мою древнюю, уставшую душу.

Истина, как это часто бывает, была куда более унизительной для существа моего возраста и интеллекта.

Я ждал её прихода.

Это открытие поразило меня самого где-то на третьей неделе нашего «сосуществования». Я сидел в кресле, делал вид, что читаю новости в Варварином планшете (новости, надо сказать, с тех пор как я в последний раз интересовался жизнью смертных, стали ещё абсурднее), и поймал себя на том, что прислушиваюсь к шагам за дверью. К её шагам. Лёгким, быстрым, будто она не шла, а танцевала.

Когда дверной звонок взорвал тишину своей пронзительной трелью, я почувствовал, как где-то в районе солнечного сплетения что-то неприлично ёкнуло.

— Варь, привет! — донеслось из прихожей. — О, а где наша мумия? В кресле мумифицируется?

Я вздогнул, нацепил на лицо маску многострадальной усталости и вышел в коридор.

— Во-первых, мумии были в Египте. Я родом из Междуречья. Это принципиально другая школа бальзамирования и, соответственно, другой уровень сарказма. Во-вторых, Варвары нет. У неё свидание с тем симпатичным... стражем порядка, — я скривился, изображая крайнюю степень презрения к этому факту.

Хотя, если честно, страж оказался не так уж плох.

Я, конечно, никогда бы не признался в этом вслух, но за последние тринадцать часов я успел оценить его по двести сорока шести параметрам. Внешность (твердая четверка с натяжкой, но для его эпохи — вполне), стрессоустойчивость (после паркетного желе не сбежал и даже не попросился в психиатрическую лечебницу — зачет), манера держаться с Варварой (не хамоват, не развязен, смотрит с уважением — плюс в карму), способность быстро адаптироваться к нестандартным ситуациям (джинн в шкафу — ок, принял, работаем дальше), качество обуви (шнурованные ботинки, начищены, но без фанатизма — говорит о практичности), тембр голоса (низкий, уверенный, без истеричных ноток — для переговоров с возбужденными гражданами сгодится)...

Я следил за ним. Весь вечер. Через окно, через отражения в витринах, через ту самую морось, которую наслал на город исключительно для того, чтобы было удобнее наблюдать, не привлекая внимания. Я видел, как он опоздал на девять минут и семь секунд (потому что помогал той старушке с девятым этажом успокоить кота, что, кстати, отдельный плюс к эмпатии). Видел, как он смотрел на Варвару в темноте кинозала. Видел, как взял её за руку.

Итог: твёрдое «удовлетворительно».

Можно даже с небольшой натяжкой на «хорошо», если он продолжит в том же духе и не совершит какой-нибудь идиотской ошибки (например, не скажет Варе, что её новая стрижка ему не нравится, или не ляпнет что-то про феминизм в неподходящий момент).

Я поймал себя на том, что сижу и прокручиваю в голове его досье, составленное за эти тринадцать часов, и вдруг меня пронзила совершенно абсурдная мысль.

А зачем, собственно, я это делал?

Зачем я потратил тринадцать часов своей бесконечной жизни на наблюдение за тем, как какой-то смертный в полицейской форме ухаживает за моей хозяйкой? Зачем оценивал его по двести сорока шести параметрам, словно он претендент на вакансию «новый муж для Варвары Михайловны Исаевой»? Зачем вообще переживаю, с кем она там ходит в кино и держится за руки?

Неужели я... беспокоюсь за неё?

Нет!

Я мысленно отшатнулся от этой идеи, как от пророщенной гречки, которую Света пыталась скормить мне на прошлой неделе. Абсурд! Бред! Четыре тысячи лет цинизма, четыре тысячи лет наблюдений за людскими глупостями — и вдруг какая-то тридцатилетняя женщина вызывает у меня... беспокойство?

Я ни за кого не беспокоюсь. Нет!