Джинн в моей квартире - Александра Европейцева

И, прежде чем успел подумать, наклонился и поцеловал её сам. В губы. Осторожно, почти невесомо, будто пробуя на вкус.

На секунду она замерла. А потом ответила.

В этом поцелуе не было магии. Не было искр, летящих с пальцев, не было трансформаций реальности. Было только тепло. И нежность. И что-то такое, отчего моя четырёхтысячелетняя душа, казалось, впервые за всё это время сделала вдох.

— Ух ты, — выдохнула она, отстраняясь. — А ты умеешь.

— Четыре тысячи лет практики, — усмехнулся я. И снова соврал. Я не целовался с хорошенькой женщиной уже очень давно.

— Спокойной ночи, Камиль.

— Спокойной ночи, Света.

Я смотрел, как она скрывается в подъезде, и чувствовал, как внутри разливается что-то тёплое, давно забытое, почти невозможное для существа вроде меня.

Надежда.

Я шёл обратно, прижимая к себе кувшин, и думал о том, что жизнь, даже такая длинная и бессмысленная, как моя, иногда преподносит сюрпризы.

Варвариной квартиры я достиг уже под утро. Светало. Из спальни доносилось мирное дыхание. Хозяйка вернулась со своего свидания и спала, явно довольная жизнью.

Я тихо прошёл на кухню, поставил кувшин на стол, сел напротив и долго смотрел на него. На идеальные линии, на тонкие стенки, на узор, который мои пальцы вывели сами, повинуясь древней памяти.

Потом перевёл взгляд на окно, за которым занимался рассвет.

И впервые за четыре тысячи лет у меня появилось желание, которое я хотел исполнить не для кого-то другого, а для себя.

Я хотел, чтобы это повторилось. Чтобы снова увидеть её. Чтобы снова держать её за руку. Чтобы снова поцеловать.

Я, Камиль, джинн, саботажник и циник, влюбился.

И это было страшнее всего, что я пережил за свои бесконечные годы.

Потому что я знал, чем это может закончиться. Я видел, как умирают люди. Как они стареют, болеют, исчезают, оставляя после себя только память.

Я не хотел снова через это проходить.

Но, глядя на кувшин, на этот остывший кусок глины, в котором, как сказала Света, была моя душа, я понимал: выбора нет.

Я уже прошёл.

И обратной дороги нет.

Глава 9

Я была счастлива. Абсолютно, беззастенчиво, до звона в ушах счастлива.

Последние две недели походили на акварельный рисунок, где все краски вдруг стали ярче, а линии мягче. Мы с Максимом виделись почти каждый день. Он заезжал после дежурства, мы пили чай на моей кухне (теперь уже без внезапных материализаций джинна, что было несомненным прогрессом), гуляли по улочкам, говорили ни о чем и обо всем сразу. Он оказался смешным, несмотря на свою усталость. И чутким. И надежным. Совсем как мой папа.

Света сияла. Она вообще всегда сияла, но теперь это сияние стало каким-то… особенным, что ли. Она таскала Камиля на свои мастер-классы, на йогу (он ворчал, но ходил), на выставки и даже на какой-то экспериментальный спектакль, где актеры полтора часа ползали по сцене и изображали камни. Я ждала, что после этого он проклянет все живое, но Камиль вернулся задумчивым и, кажется, довольным. Сказал только: «В Уре жрецы делали то же самое, но с большей верой в результат».

Они были странной парой. Солнечный ураган и ходячее четырехтысячелетнее «Вообще-то я говорил». Но, глядя на них, я чувствовала, как в груди разрастается что-то теплое и уютное. Как будто моя идеальная жизнь наконец-то обрела недостающие детали пазла.

В то утро я собиралась в студию. Нужно было доделать проект для одного въедливого заказчика. Солнце светило просто неприлично ярко, птицы заливались за окном, и даже вечно недовольная Лидия Петровна, выгуливая своего кота (который, кстати, с некоторых пор перестал транслировать философские монологи и только презрительно щурился), кивнула мне вполне миролюбиво.

Настроение было таким, что хотелось петь. Я даже напевала что-то глупое, собирая эскизы в папку, когда на кухне появился Камиль.

— Доброе утро! — жизнерадостно объявила я. — Кофе будешь? Я сварганю.

Я ждала привычного: «Это пойло нельзя называть кофе», или «Я видел, как настоящий кофе варили в Йемене в двенадцатом веке, и это было нечто иное». Вместо этого Камиль молча прошел к столу и сел на свой любимый стул, глядя в одну точку.

— Камиль?

Тишина. Он даже не моргнул.

Я подошла ближе. Он выглядел… никак. Не саркастично, не раздраженно, не устало-мудро. Просто никак. Лицо было спокойным до безжизненности, плечи опущены, руки лежали на столе, как чужие.

— Эй, — я осторожно тронула его за плечо. — Ты где?

Он вздрогнул, словно очнулся. Посмотрел на меня, но взгляд его был пустым, направленным сквозь.

— Что? — голос тоже был пустым. Без обычных бархатных ноток и иронии.

— Ты как? Выглядишь… — я замялась, подбирая слово, — … не очень.

— Я в порядке, — автоматически ответил он и снова уставился в стену.

Я смотрела на него и чувствовала, как мое идеальное утро покрывается тонкой паутиной тревоги. Что-то было не так. Совсем не так. Камиль, даже когда изображал крайнюю степень недовольства миром, всегда был живым. Он искрил сарказмом, фыркал, закатывал глаза, отпускал колкости. Сейчас передо мной сидела его оболочка. Без батарейки.

— Камиль, — я присела на корточки рядом с ним, пытаясь поймать его взгляд. — Что случилось? Света в порядке?

При упоминании Светы в его глазах мелькнула тень. Короткая, почти неуловимая вспышка боли, которая тут же погасла, погребенная под слоем серой апатии.

— Со Светой все хорошо, — сказал он ровно. — Насколько это вообще может быть хорошо.

Последняя фраза прозвучала так, что мне стало не по себе. «Насколько это вообще может быть хорошо»? Что это значит?

— Я не понимаю, — честно призналась я. — Ты меня пугаешь.

Он перевел на меня взгляд. Тяжелый, старый, бесконечно уставший.

— Не бери в голову, Варвара. Это просто… возрастное. Иди на свою работу. Я посижу тут.

— Ну уж нет, — я выпрямилась. — Один ты тут не останешься. Поехали со мной.

— Зачем? — спросил он так, будто я предложила ему совершить круг почета по Сахаре.

— Потому что я так хочу. Ты же вроде как обязан исполнять мои желания? — попыталась пошутить я.

Он даже не улыбнулся. Просто пожал плечами и встал.

— Как скажешь, хозяйка.

Это «хозяйка» прозвучало особенно тоскливо. Я вздохнула, схватила папку и повела своего четырехтысячелетнего призрака на выход.

* * *

Моя студия была прекрасна!