Джинн в моей квартире - Александра Европейцева

— Откуда ты знаешь? — я не отступала. — Ты же сам говорил, что такого не было. Что никто не желал для джинна. Откуда ты знаешь, что будет?

Он остановился. Посмотрел на меня. И в этом взгляде было столько боли, что у меня сердце разрывалось.

— Даже если сработает, — сказал он тихо, — даже если вдруг, каким-то чудом… Я разучился быть человеком, Варвара. Четыре тысячи лет. Я не знаю, как это — просыпаться по утрам без магии. Болеть. Уставать. Бояться смерти. Жить, зная, что завтра может не наступить. Я не умею.

— Научишься, — сказала я твердо.

Он покачал головой. Медленно, обреченно.

— Не давай мне надежду, — прошептал он. — Пожалуйста. Не давай. Это самое страшное, что можно сделать с тем, кто привык жить без неё.

Он отвернулся к окну, и я увидела, как дрожат его плечи. Камиль. Четырехтысячелетний циник, саркастичный джинн, который видел расцвет и падение империй, стоял у окна и плакал. Беззвучно, стараясь, чтобы я не заметила.

Я не стала подходить. Не стала обнимать. Просто села обратно на диван, взяла чашку с остывшим чаем и сказала тихо:

— Хорошо. Не буду загадывать. Пока.

Он не ответил. Только кивнул, не оборачиваясь.

Мы просидели так до глубокой ночи. Он у окна, я на диване. Город за стеклом зажигал огни, где-то сигналили машины, смеялись люди. Обычная жизнь текла своим чередом.

А в моей гостиной четырехтысячелетний джинн впервые за всю свою бесконечную жизнь боялся будущего. Того, что может его потерять.

И я вдруг поняла, что мое самое искреннее, самое настоящее желание уже созрело. Оно сидело где-то глубоко внутри и ждало своего часа.

Я хотела, чтобы он был счастлив.

По-настоящему. По-человечески. Прямо сейчас.

Даже если для этого придется нарушить все правила.

Глава 10

Неделя прошла в режиме «тихо, как в танке». Эта странная формулировка лучше всего описывала происходящее. С одной стороны никаких катастроф. Камиль больше не превращал соседского кота в философа (кот, кстати, сам по себе продолжал вещать с балкона что-то про бренность бытия, но это уже стало фоновым шумом), не выключал горячую воду во всем районе и даже, кажется, перестал петь по утрам. С другой стороны, его тишина была какой-то... настороженной, что ли. Он выходил из комнаты, вежливо здоровался, пил кофе (теперь уже без комментариев про «пойло») и снова уходил к себе.

Я не лезла. После того вечера мы заключили молчаливое перемирие, что я не пытаюсь его «спасать», а он не пытается меня отгородить от своей депрессии колючей проволокой сарказма. Иногда это работало. Но чаще всего нет.

Света, к огромному моему удивлению, включила заднюю. Нет, она не перестала сиять и излучать жизнерадостность на частоте, недоступной простым смертным. Но ее энтузиазм по поводу «исцеления древней души через керамику и позу собаки мордой вниз» заметно поутих. Она больше не тащила Камиля на фестивали мыльных пузырей или концерты этнической музыки с участием диджериду.

— До меня просто дошло... — объяснила она мне вчера по телефону, когда я спросила, в чем дело. — что ему нужно не это. Понимаешь?

Я понимала.

Теперь она забирала его только к себе в мастерскую. И судя по тому, что возвращался он задумчивым, но без привычной маски «я пережил пытку и выжил только благодаря силе воли», там происходило что-то важное. Что-то, куда я не лезла. Их личное.

Моя же жизнь втекала в привычное русло. Работа, встречи с заказчиками, вечера с Максимом. Последние были особенно ценны. С ним можно было молчать, можно было поговорить о ерунде, можно было просто сидеть рядом и чувствовать, как внутри разливается тепло. Он не лез с вопросами о Камиле, не пытался «решить проблему». Просто был рядом. И этого было достаточно.

В то утро я собиралась на объект особенно тщательно. Начало работы над новым проектом всегда было волнительно. Даже спустя годы работы. А этот проект был особенным. Частная музыкальная школа «Тихая скрипка» распологалась в старом особнячке с садом, который за десять лет запустения превратился в джунгли из сирени, крапивы и чьих-то старых покрышек.

Задача была не просто привести в порядок, а создать пространство, которое будет вдохновлять. Чтобы дети, выходя из класса после сольфеджио, попадали в сказку. Чтобы родители, ожидая своих музыкантов, хотели задержаться подольше. Чтобы сам особняк вздохнул полной грудью.

— Ты собираешься, как на свидание, — прокомментировал Камиль, появляясь в прихожей, когда я в десятый раз поправляла шарф перед зеркалом.

Я обернулась. Он стоял, прислонившись к косяку, с чашкой в руке. Вид был... почти нормальный. Темные круги под глазами были чуть светлее, чем вчера. Сарказм в голосе стал почти родным, а не надрывным.

— Это и есть свидание, — парировала я, хватая рюкзак с эскизами. — С сиренью и кучей идей в голове.

Он хмыкнул. Почти по-доброму.

— Сирень, говоришь? — в его глазах мелькнул интерес.

— Она самая, — кивнула я, завязывая шнурки. — А что? Есть возражения?

— Никаких, — он сделал глоток. — Просто... ты идешь создавать красоту для чужих детей, а я сижу тут и...

— И?

— И ничего. Просто сижу.

Я замерла с наполовину завязанным шнурком и посмотрела на него. Он смотрел в окно, на серое утреннее небо, и в его профиле не было привычной маски «я устал от всего этого безобразия». Было почти... спокойствие.

— Камиль, — осторожно сказала я. — Ты в порядке?

Он перевел взгляд на меня. На секунду мне показалось, что он снова уйдет в ту пустоту, из которой мы его вытаскивали всей компанией последнюю неделю. Но нет. Он просто улыбнулся. Криво, с налетом старой, доброй иронии.

— Я древний, Варвара. «В порядке» для меня понятие растяжимое. Но... да. Наверное, в порядке.

Я не стала уточнять. Просто кивнула, допнула шнурок и встала.

— Ладно, древний. Я на работу. Если что, звони.

— Обязательно, — серьезно кивнул он. — Если соседский кот снова начнет вещать про мировую скорбь, я тебя телепатически вызову.

— Договорились.

Я выскочила за дверь, чувствуя, как на губах гуляет улыбка. Кажется, наш четырехтысячелетний пациент идет на поправку. Или, по крайней мере, учится жить с диагнозом.

* * *

Музыкальная школа встретила меня запахом старого дерева, едва уловимыми звуками гамм, долетавшими из открытых окон, и абсолютным хаосом на участке перед