Джинн в моей квартире - Александра Европейцева

— Ну что, древний, спускаемся в подземку? Или ты предпочитаешь такси? Хотя у меня с собой только на метро, если честно.

Я посмотрел на жерло подземки, откуда тянуло тёплым воздухом, слышался гул поездов и глухой топот ног по эскалаторам. Четыре тысячи лет назад я путешествовал на колесницах, на кораблях, верхом на лошадях и даже на слонах (один индийский раджа очень любил этот вид транспорта). Метро я так и не принял. Эти бесконечные тоннели, давка, чужие локти, запах пота и перегретых механизмов... Нет уж.

— Далеко идти? — спросил я вместо ответа.

— Отсюда до моей квартиры? Километра четыре, наверное, — прикинула Света. — Пешком долго.

— Долго — понятие растяжимое, — заметил я. — Для кого-то и вся жизнь — долго. Для меня четыре километра — это... размяться.

Она улыбнулась, сразу поняв намёк.

— Хочешь пройтись? Правда?

Я пожал плечами, делая вид, что мне всё равно.

— Воздух... сносный. И липы цветут. В Вавилоне такого не было.

— В Вавилоне не было лип? — удивилась Света.

— В Вавилоне были пальмы, — поправил я. — И висячие сады. Тоже, знаешь, неплохо. Но липы... — я глубоко вдохнул, — липы пахнут иначе. По-домашнему, что ли.

Она взяла меня под руку. Легко, естественно, будто мы делали так всю жизнь. И мы пошли.

Ночная Москва открывалась мне совсем иначе, чем днём. Днём она казалась мне истеричной, шумной, бессмысленной. Люди бежали, не глядя друг на друга, уткнувшись в свои стеклянные прямоугольники, машины ревели, сигналили, воздух дрожал от напряжения.

Ночью всё было по-другому.

Город выдыхал. Фонари горели мягче, тени были длиннее и добрее. Где-то вдалеке гудел запоздалый трамвай, где-то смеялась компания, но этот смех не раздражал, а вплетался в общую симфонию вечера. Витрины магазинов уже погасли, но окна верхних этажей светились тёплым жёлтым. Там люди ужинали, смотрели телевизор, любили друг друга, ссорились, мирились. Жили.

Мы шли по широкому проспекту, потом свернули в переулки, где стало тише и темнее. Старые дома, облупившаяся лепнина, арки, ведущие в зелёные дворы. Где-то во дворе играла музыка. Не дурацкая попса, что везде, а что-то старое, джазовое, с хрипотцой.

— Нравится? — тихо спросила Света.

Я задумался. Честно.

— Знаешь... — я замедлил шаг, разглядывая фасад доходного дома начала прошлого века с причудливыми маскаронами над окнами. — Я всегда ненавидел современность. Считал её поверхностной, шумной, лишённой души. Но сейчас... Сейчас я вижу, что она просто другая. Не хуже и не лучше. Просто другая.

— Комплимент Москве от древнего джинна! — усмехнулась Света. — Надо записать в блокнотик.

— Не язви, — беззлобно одёрнул я. — Я серьёзно. Раньше города строились для богов, для царей, для демонстрации величия. А этот... он будто для людей. Неудобный, суетливый, но для людей. Вон там, — я кивнул на окна, — кто-то кормит ребёнка. А там старушка смотрит телевизор. А здесь студенты зубрят экзамены. А в этом окне влюблённые пьют чай на кухне.

Я перевёл взгляд на неё. Она смотрела на меня с выражением, от которого у меня внутри всё плавилось.

— И это... — я запнулся, подбирая слово, — ...это не так уж плохо. На самом деле.

— Ты становишься человеком, Камиль, — тихо сказала она.

— Упаси Будда, — фыркнул я, но без убедительности. — Я просто... расширяю горизонты, как ты говоришь.

— Ага, — она прижалась к моему плечу. — Конечно.

Мы шли дальше. Я чувствовал тепло её руки, слышал её дыхание, и вдруг поймал себя на мысли, что этот город, который я так долго презирал, сейчас кажется мне почти прекрасным. Потому что в нём есть она. Потому что мы идём вдвоём по ночным улицам, и я несу в пакете кувшин, который слепил своими руками впервые за четыре тысячи лет.

У метро «Кропоткинская» мы остановились, глядя на огромный храм, подсвеченный прожекторами. Он парил в темноте, золотые купола отражали свет фонарей.

— Красиво, — выдохнула Света.

— Я видел, как строили храм в Иерусалиме, — сказал я. — Видел Парфенон в день открытия. Видел, как возводили собор Парижской Богоматери. — Я помолчал. — Но этот... в нём есть что-то своё. Русское. Тяжёлое, но красивое.

— Ты точно становишься человеком, — хмыкнула Света.

Я не ответил. Я смотрел на храм, на ночное небо над ним, на редкие звёзды, пробивающиеся сквозь городскую засветку, и думал о том, что, может быть, стать человеком — не самое страшное наказание.

Особенно если рядом есть она.

— Спасибо тебе, — наконец сказал я.

— За что?

— За то, что... — я запнулся, подбирая слова, которых в моём лексиконе не было уже очень давно. — За то, что видишь во мне не джинна. А...

— Человека? — подсказала она.

— Хотя бы намёк на него, — усмехнулся я.

Она остановилась, повернулась ко мне. В свете фонаря её лицо казалось нереальным, сотканным из света и теней.

— Камиль, ты самый живой человек из всех, кого я знаю. Да, ты ворчишь, саркастичничаешь и поёшь по утрам так, что у соседей кот впадает в экзистенциальную депрессию. Но ты, в отличие от многих, не боишься быть собой. И это... это прекрасно.

Она встала на цыпочки и поцеловала меня в щёку. Медленно, нежно, совсем не так, как в прихожей Варвариной квартиры.

Я замер.

А когда она отстранилась, в её глазах плясали чертики.

— Ну что, древний, проводишь меня до дома? Или боишься, что я затащу тебя на ночную медитацию?

— Боюсь, — честно признался я. — Но иду.

Она рассмеялась, и этот смех был лучшей музыкой, что я слышал за последние четыре тысячи лет. Даже лучше вавилонских арф. Даже лучше песен, которые пели жрицы в храмах Иштар.

Мы пошли дальше, и я поймал себя на мысли, что держу её под руку уже не из вежливости, а потому что мне это нравится. Потому что её тепло, её энергия, её сумасшедшая жизнерадостность — это то, чего мне не хватало всё это время.

Перед её подъездом мы остановились.

— Ну всё, древний, — сказала она, глядя на меня снизу вверх. — Спасибо за компанию. Было... волшебно.

— Это тебе спасибо, — ответил я.

— Приходи ещё, — она улыбнулась. — На мастер-класс. Будешь моим почётным гостем.

— Приду,