Джинн в моей квартире - Александра Европейцева

лепил, — честно ответил я, разглядывая свои руки, испачканные глиной. — Но я... видел, как это делают мастера. В Уре, в Вавилоне, в Ниневии. Видел, как рождается совершенство. И, кажется, мои пальцы запомнили это лучше, чем я сам.

— Это замечательно, — прошептала Света.

Я смотрел на неё и не мог вымолвить ни слова. Она видела. Она и Варвара, в отличие от тысяч моих хозяев, видевших во мне лишь инструмент для исполнения желаний, увидели меня. Варвара спрашивала меня о том, чего бы я хотел. Света общалась со мной, как со старым другом, а не слугой.

— Света... — начал я, но голос сорвался.

Она вдруг взяла мою руку, испачканную в глине, и сжала её. Её пальцы были тёплыми, живыми.

— Расскажи мне, — попросила она. — О Междуречье.

И я рассказал.

Я рассказывал, а вокруг нас затих мастер-класс. Девушки и бородатый юноша перестали лепить и слушали, открыв рты. А я говорил о том, как пахнет глина на берегах Евфрата после разлива, как солнце высушивает её до каменной твёрдости, как мастера умели добавлять в неё толчёную ракушку, чтобы сосуды звенели на пирах.

Света слушала, затаив дыхание. И в её глазах я видел интерес и восхищение. И принятие. Такое, какого не знал никогда.

— Камиль, — тихо сказала она, когда я замолчал. — Ты невероятный.

— Я древний, — поправил я, но это прозвучало не как жалоба, а как констатация факта, в котором вдруг не оказалось ничего плохого.

— Одно другому не мешает, — улыбнулась она.

И в этот момент, глядя на неё, на её руки в глине, на её сияющее лицо, я понял, что безумно хочу ее поцеловать. А это значит, что я пропал.

Окончательно и бесповоротно.

Я, Камиль, философ, ставший джинном четыре тысячи лет назад за свою гордыню, влюбился. В смешную, шумную, абсолютно нелогичную женщину, которая таскает меня на йогу, кормит пророщенными зёрнами и смотрит на меня так, будто я человек.

— Света, — начал я, но меня перебила девушка напротив.

— Свет, а можно он будет приходить на все твои мастер-классы? — спросила она с надеждой. — Это же круче любого мастера! Пусть рассказывает!

Света рассмеялась и посмотрела на меня.

— Ну что, Камиль? Будешь моим ассистентом? Будешь приходить и учить людей древним техникам?

— Ассистентом? — переспросил я, приподнимая бровь. — Я, существо, видевшее расцвет и упадок величайших цивилизаций, буду подавать глину этим... любителям?

— Будешь, — кивнула Света с хитрой улыбкой. — Тебе же самому этого хочется. Признайся.

Эх, женщина! Я хочу тебя поцеловать! И, кажется, жениться на тебе! Чтобы потом можно было холить и лелеять тебя вечность! И раз ты хочешь, то я буду ходить на эти мастер-классы и учить жалких смертных!

— Я подумаю! — я привычно закатил глаза, вкладывая всю силу своего четырёхтысячелетнего актёрского мастерства в этот жест. Всю ту убедительность, с которой когда-то убеждал персидских вельмож, что их жёны действительно любят их, а не своих любовников. Всю ту безупречную иронию, которой я сопровождал крушение империй.

«Я подумаю».

Гениально. Просто гениально. Она предлагает мне — мне! — стать частью её мира, а я, вместо того чтобы рухнуть на колени и рассыпаться в благодарностях, закатываю глаза и изрекаю эту жалкую, ничего не значащую фразу.

Идиот.

Четыре тысячи лет мудрости, философских диспутов, наблюдений за человеческой природой! И всё, на что я способен в ответ на предложение женщины, в которую, кажется, влюбился по уши, это театральное закатывание глаз!

Хотя... А что я должен был сказать? «Да, Света, я буду твоим ассистентом! Я буду приходить на каждый твой мастер-класс, и млеть от счастья, потому что рядом с тобой даже вечность перестаёт быть наказанием»?

Я представил эту речь. Представил, как она звучит. И внутренне содрогнулся.

Нет. Так нельзя. Я же джинн. Я — сарказм, цинизм и вечное недовольство, облечённые в человеческую форму. Я не могу вот так взять и растаять, как сахар в её чёртовом чае с бергамотом.

Но, глядя на её хитрую улыбку, я понял, что она видит меня насквозь.

Видит, что за этим «я подумаю» скрывается оглушительное, всепоглощающее «ДА». Видит, что я уже мысленно сижу в её студии, мну глину и ловлю каждое её движение. Видит, что я пропал.

— Ну-ну, — протянула она, и в её голосе было столько кошачьего самодовольства, что я едва сдержал улыбку. — Подумай. Я подожду. Мне, знаешь ли, всего тридцать два, у меня время есть. В отличие от некоторых.

— Намёк на мой возраст? — приподнял я бровь.

— Констатация факта, — парировала она. — Ты древний, я молодая. Мы идеально дополняем друг друга. Ты — мудрость, я — энергия. Ты — сарказм, я — жизнелюбие. Ты — чёрный кофе без сахара, я — капучино с корицей.

— Капучино с корицей? — переспросил я с деланым ужасом. — Ты пьёшь эту... эту взбитую пену с ароматизаторами?

— Пью, — кивнула она. — И тебя напою. Это называется «расширять горизонты».

— Мои горизонты и так шире, чем твоя фантазия может вообразить, — буркнул я, но беззлобно. Даже как-то... тепло.

Она рассмеялась. Этот смех... Я мог бы слушать его вечность. Сквозь все войны, катастрофы, смены эпох. Сквозь всё.

— Ладно, древний, — она чмокнула меня в щёку (во второй раз за вечер, я считаю, и этот счёт буду вести до самой смерти, если она у меня когда-нибудь случится). — Давай ты меня домой проводишь! А то одной страшно, а с таким защитником, не страшно ничего!

Она улыбнулась. И в этой улыбке было всё.

***

Домой к ней мы возвращались вместе. Ночь была тёплая, звёздная, пахло цветущими липами. Этот сладкий, чуть тягучий аромат разливался по улицам, смешиваясь с выхлопными газами, запахом ночных пекарен и ещё чем-то неуловимым, что бывает только в больших городах после заката.

Я нёс в пакете свой кувшин — Света настояла, чтобы я забрал его.

— Это теперь твой, — сказала она. — Первое творение за четыре тысячи лет, созданное ручками. Твоими собственными ручками, а не магией.

— И что мне с ним делать? — спросил я.

— Поставить на полку. И каждый раз, глядя на него, вспоминать, что ты не только разрушать умеешь, но и создавать, — она взяла меня под руку.

Мы вышли из студии и остановились на углу,