Если б эльфы были пчелами... - Виктория Кравцова

Царит тишина и в бывшем недавно великим лесу. Нет больше ярких певчих птиц, нет ни одного даже самого мелкого грызуна, тысячелетние деревья повалены и обуглены в недавно бушевавшем здесь прожорливом пламени. Туши гигантских кабанов и горделивых мегалоцеросов, что хранили покой самого сердца леса, лежат безжизненными горами в темно-алых озерах крови. Мертвые-мертвые эльфы, будто некогда прекрасные, а ныне сломанные куклы, на жухлой траве образуют зловещие узоры своими телами. Над всем этим возвышается Великое Древо… Крона налилась угрожающей чернотой, некогда яркие цветы, источающие магический свет, съежились и потемнели, вися на сухих острых ветках, подобно ядовитым плодам. Последнее пристанище энергии Мира было разрушено здесь, неуемной стихией и злой волей истреблено и жадно сожрано до самого дна.

В потемневшем, набрякшем грозовыми тучами, небе видны совсем уже слабые завихрения маны, жизненной силы, что из последних сил сопротивляется, однако все же подчиняется притяжению неведомой силы, устремляясь сияющим потоком в хищно раскрытую пасть магического портала, заполняющего своим мертвенно-бледным светом почти половину горизонта, выпуская щупальца во все стороны в поисках последних лучащихся искр и дробя в пыль все, что попадается на пути. В конце концов, Бездна впитывает в себя в себя агонизирующие крохи всей существующей здесь жизни и исчезает в яркой вспышке схлопнувшихся магических конструктов. Лишь колоссальный пылевой вихрь взмыл к небесам, заметая следы ушедшей эпохи.

Магическому Миру пришел конец.

Глава 8. Как правильно быть приличным пчелом

…Мир рушился. Небо зияло рваной багровой раной, откуда струился мертвенный, высасывающий всю ману свет. Великое Древо обуглилось, осыпая жухлую траву черным пеплом, а под каменными обломками покоились тела тех, с кем еще вчера можно было перекинуться парой слов. Земля не стонала — она умирала в оглушительной, жуткой тишине.

— Эй, Пчелка, ты чего?.. Элранд, проснись!.. — сквозь багровую пелену и видения ужасных картин опустевших краев, пылевые бури, смешанные с черным пеплом, в сознание мое пробивался смутно знакомый, сорванный на фальцет голос. — Элранд Талонс, пчеломать твою за ногу, просыпайся!

Я судорожно втянул воздух, словно вынырнул из ледяной бездны, и распахнул веки. Подо мной была привычная кровать, во рту стоял стойкий привкус вчерашней медовухи, а прямо над моей физиономией нависал взъерошенный Ардаль с такими круглыми глазами, будто вместо меня на подушке восседал ошалевший степной орк. Сделав над собой усилие и пытаясь унять панический колотун в груди, я выдавил натянутую улыбку:

— Господин Ноктион, как вам только не стыдно? Отпрыск столь древнего и уважаемого рода, а выражается, будто пьяный пасечник на завалинке.

В ответ господин аристократ разразился такой сочной и эмоциональной тирадой, что седовласые магистры политики гарантированно заработали бы нервный тик. Из сбивчивого потока возмущенных слов удалось вычленить главное: я стонал на всю каморку, метался по матрасу, бормотал что-то на невнятном наречии и вообще довел благородного эльфа до предынфарктного состояния.

— Я уже сапоги натягивал, чтобы бежать за лекарем или Аллори! — орал Ардаль, размахивая руками. — Ты выспаться дашь сегодня хоть кому-нибудь?! Заразу этакую вырастили на меду!

— Уймись, гроза заборных засад, — я выпростал ноги из-под суконного одеяла и сел на кровати, с удовольствием ощущая под босыми ступнями прохладные доски пола. — Живой я. Просто приснилась редкая дрянь.

За круглым оконцем мансарды распускалось нежно-розовое весеннее утро. Со стороны реки тянуло свежестью, а на подоконнике в роевнике тревожно и басовито гудели мои верне пчелы, чутко реагируя на хозяйскую встряску. Растревоженный рой высыпал на прилетную дощечку и принялся выделывать виражи прямо перед носом Ноктиона.

— Опять твоя полосатая гвардия на меня косо смотрит! — Ардаль отшатнулся к своей лежанке, осторожно отмахиваясь от пары особо любопытных разведчиц. — Слушай, Талонс, у тебя точно все в порядке? Лицо — краше в гроб кладут.

— Медовухи меньше надо было глушить с боевиками, — буркнул я, поднимаясь и нащупывая свежую ученическую тунику. — Нам сегодня еще от магистра Аллори получать за вчерашнюю несанкционированную пьянку. Забыл? Он обещал из нас на рассвете вытрясти все, что не успел выбить Граммс

Мы наскоро привели себя в порядок, ополоснули физиономии холодной водой и поплелись в столовую по гулким, едва начавшим просыпаться коридорам. Академия жила своей привычной, размеренной жизнью. Мимо прохаживались сонные первокурсники, из кухни доносились одуряющие ароматы свежей сдобы, жареного мяса и ягодного отвара.

Но мирная суета разбивалась о внутренний разлом. Я смотрел на светлые каменные стены, на веселые лучи солнца, играющие на брусчатке внутреннего двора, и ощущал, как по коже пробегает липкий холодок. Образы из сна не таяли: выжженное небытие, тишина пепла и отчаянный стон умирающего Мира. Все казалось слишком реальным, будто я сам только что ступал по той обугленной земле.

Руки едва заметно подрагивали. Затолкнув в себя пару медовых лепешек исключительно для проформы и чтобы не вызывать лишних вопросов у Ноктиона, я понял: сидеть на месте не смогу. Этот сон требовалось либо разобрать по косточкам, либо загнать обратно в глубины сознания, пока он окончательно не выбил меня из колеи.

— Ты куда? — поинтересовался Ардаль, притягивая к себе третью кружку с компотом.

— Искать учителя Светлена, — ответил я, поднимаясь из-за стола. — Пора проветрить мозги, пока я тут окончательно не зажужжал от тревоги.

В классе для духовных практик Светлена, разумеется, не оказалось — погода стояла слишком хорошая, чтобы затворяться в четырех каменных стенах. Светловолосый менталист обнаружился во внутреннем дворе, под огромной раскидистой ивой, чьи гибкие ветви спадали до самой брусчатки, образуя прохладный зеленый шатер.

Я тихо отжал узорчатую лиственную завесу и прошмыгнул внутрь. Наставник сидел прямо на траве, поджав ноги и прислонившись спиной к корявому стволу. Заслышав шорох, он приоткрыл один глаз и тепло улыбнулся:

— А, Элранд. Заходи, заходи. В твоей голове сейчас такой гул стоит, будто кто-то засунул под черепную коробку улей и хорошенько его встряхнул. Что стряслось?

Разговаривать вслух совершенно не хотелось — голос после пережитого ужаса наверняка дал бы позорного петуха. Повинуясь привычке, отработанной на зимних медитациях, я опустился на сухую траву напротив учителя и потянулся к нему мысленной цепочкой.

— Учитель Светлен… Мне сегодня приснилось кое-что очень паршивое. И я никак не могу выкинуть