Проклятие Ведуньи - Лорд Дансени

пятачке, защищенном от снега стволом старой ветлы. Я в жизни не видывал чирка настолько близко: я различал полосу, проходящую через глаз к шее, – блестящее темно-зеленое пятно на каштанового цвета голове; и мне подумалось – с такого расстояния я, уж верно, не промахнусь. Все это промелькнуло у меня в голове за долю секунды. Чирок казался таким крупным и упитанным на фоне снега, что я думал, он взлетит, как взлетают утки, медленно и тяжело. А он фьюить! – и взвился с места, не трепеща крылышками, как вальдшнеп, не набирая постепенно скорость, как утка; миг – и он уже рассекает воздух, словно бекас или выпущенная из лука стрела. Я пальнул из правого ствола вслед птице – еще секунду назад, обогнув ивняк, я был уверен, что застиг ее врасплох! – и промахнулся. А чирок взмыл ввысь. Какое упреждение брать вверх и вперед по чирку, который «свечкой» поднимается вверх после первого выстрела, я, как мне кажется, все-таки выяснил за последующие двадцать лет, но мне потребовалось все это время или чуть даже больше; а тогда я выстрелил из левого ствола и тоже не попал даже близко.

– Промазал, – сказал я Марлину; слова как таковые были излишни, но я, наверное, в голос вложил куда больше, ведь Марлин тут же поспешил меня утешить:

– Знамо дело, в чирка поди попади, когда он вот этак «свечкой» вверх уходит.

И я спросил, а как подбить чирка.

– Да знамо дело, я их для вас как-нибудь выпугну, чтоб налетали «в штык», уж тогда не промахнетесь, – пообещал он.

И Марлин принялся рассказывать мне о заводях на болоте, куда слетаются чирки, и о камышах, в которых я схоронюсь, пока он обойдет кругом и пугнет десятка четыре-пять прямо на меня; и стало понятно, что будущее с лихвой вознаградит меня за сегодняшнее разочарование.

А пока Марлин рассказывал мне обо всем об этом, случилось одно событие, пусть обыденное и маловажное (если вообще понимать, что важно, а что нет), которое живо в моей памяти по сей день: эта искорка света озаряет для меня прошлое даже в суете городов. Синий блик ярче летней выси, осколок нетускнеющей лазури, что могла бы упасть с индийского небосвода, пронесся над рекой, строго посередине, закладывая виражи, повторяющие каждый изгиб берегов: прочерк нездешней синевы разделил речушку строго на две равные половины – это пролетел зимородок.

Я онемел от изумления.

– Одна только эта птаха и летает взад и вперед, туда и обратно, – объяснил Марлин. И я понял, что он опять говорит про Тир-нан-Ог.

– Там он, наверное, чудо как красиво смотрится, – предположил я.

– Вот уж нет, – покачал головой Марлин. – Над той водой и под теми небесами, порхая над вечно юными королевами, разодетыми в шелка, которые затмевают любую восточную ткань – а глаза-то королев сияют еще поярче шелков! – наш зимородок кажется совсем невзрачным.

– Неужто? – пробормотал я.

– А то как же, – подтвердил Марлин.

И он рассказал мне, что ласточки тоже летают в Тир-нан-Ог. Но только раз в год; один лишь зимородок летает туда-сюда, и еще, может, сова.

Мы прошли еще немного вдоль извилистой речушки, которая несла мягкую болотную воду неведомо куда. Чирка я не добыл, а бекасы все улетели – возможно, тем самым путем, который до моего прихода высматривал Марлин, – за болото, навстречу солнечному свету и оттуда к морю; я имею в виду путь, открытый птицам и думам таких людей, как Марлин, тропу сквозь воздушные пределы и сны, ведь никакой иной тропы по болоту не проложено, и каждый шаг опасен, повсюду жухлый вереск и яркие мхи, первый – надежен, вторые – смертоносны. И снова, шагая обратно к хижине – казалось, хижина эта, почти невидимая под снежной пеленой, нам просто-напросто снится, – я видел: Марлин устремляет взгляд к той дальней части болота, где оно не ограждено холмами, и соприкасается только с небом, и явственно уходит все дальше – и нет ему ни конца, ни края. Марлин неотрывно смотрел туда – так пленный орел в клетке смотрит на горы – как будто дом его был далеко и не здесь. И снова встревожил меня этот его взгляд.

– Ты в порядке, Марлин? – спросил я.

– Да, вполне, – отвечал Марлин, и глаза его опять заулыбались нашим полям и изгородям.

Мы вошли в хижину под соломенной кровлей, во все углубления и выемки которой плотно набился снег; мать Марлина молча глядела на меня. Как студент смотрит на книгу, может статься, не слишком знакомую, так и она в эти минуты молчания словно бы внимательно изучала мою жизнь; не те несколько лет, которые уже минули, но те, что мне еще только предстояли. И хотя доказательств я привести не могу, я словно бы читал это в ее лице так же легко, как она, вероятно, читала летопись грядущих лет в моем.

– Ма, мы тут вниз по реке прошлись, – сообщил Марлин.

– О да, река, – откликнулась она, – одна из великих рек мира сего, хотя здесь она совсем мала. Ибо на пути своем она расширяется, и стоят на ней древние города, высокие и величавые; дворцы их, с широкими внутренними дворами, сияют по берегам реки; мраморные лестницы спускаются вниз, к кораблям; людей там видимо-невидимо, и все гордятся своей могучей рекой, но забывают про воду с дикого болота.

– Что же это за города такие? – полюбопытствовал я, чувствуя, что и сам уже начинаю в них верить.

– Неведомы, неведомы они миру, – отвечала хозяйка. – Но когда Ирландия обретет свободу и корабли выплывут на простор, о городах сих узнают по всему свету.

И спросил я ее, когда ж это случится.

– И впрямь, когда? – повторила она. – Об этом вопрошают все города мира, которым не терпится поприветствовать своих сестер. Но настанет однажды день, когда корабли Ирландии выйдут из всех наших гаваней, и пройдут по всем нашим рекам, и заполонят все моря. И на пути своем не встретят они судов более великолепных. И приплывут они во все портовые города всех морей, и привезут свои товары, на которые станет дивиться люд на любой ярмарке. Послы из чужедальних земель явятся к нам на поклон, и поднимутся вверх по течению наших рек, и бросят якорь под стенами ирландских городов, и тень наших башен падет на их корабли, и преисполнятся гости уничижения в сиянии славы городов наших. Когда же спросят они о нашем богатстве и о торговле, что ведем мы с другими великими нациями мира, ответят им наши певцы, сойдя к берегу с трубами и хоругвями, и