Проклятие Ведуньи - Лорд Дансени

ослепительным светом, как для любого политика – надежда увидеть погибель враждебной страны и низвержение всех ее крепостей. И вот мы добрались до Клонру, и холмы серыми силуэтами остались далеко позади, и звонкий лай псов, упреждающих Гуррагу о том, что происходит нечто из ряда вон выходящее, превратился в смутные отголоски, добавляющие таинственности этим безлюдным полям. Сторожевые псы, охранявшие дома в Клонру, подхватили лай. А среди тех, кто ждал полюбоваться на наш выезд, первым я увидел Марлина. Его темный силуэт четко вырисовывался на фоне белой стены; Марлин неотрывно смотрел на молодых всадниц, и на молодых всадников, которые так уверенно держались в седле, и на молодых лошадей – и во взгляде его светилось не что иное, как вдохновенная отрешенность. И тогда я понял, раз и навсегда, что безмятежная старость, мир и покой, и покаяние, и, наконец, Небеса – все это не для Марлина; но, отвратившись от всего этого, мечтает он только о той красоте, которую дарит молодость, и всегда будет тосковать по стране, история которой – грезы юных и которая ничего не ведает о спасении души. В первое мгновение я был уже готов произнести одно-единственное последнее слово, чтобы попытаться спасти его, – и смолчал, зная, что сказать мне нечего; и в этот самый момент рядом случился священник, и я обернулся к нему – ведь он-то мог спасти заблудшую душу! – но слова по-прежнему не шли с языка, и священник проехал мимо, и по выражению глаз Марлина я понял, что бедняга погиб.

Дальше по улице мы встретили миссис Марлин: она опиралась на палку – даже, скорее, на клюку; ее темные волосы болтались лохмами, обрамляя лицо. Она так и впилась в нас взглядом, – похоже, она охраняла Клонру куда бдительнее сторожевых псов. А может, Клонру был всего-то навсего ее дозорной заставой и она несла караул, оберегая болото или, скажем, равнину под сенью хмурого торфяного откоса, где стоял ее дом, и текла река, и над водой клонились суковатые ивы, – мне всегда казалось, что эта полоса земли околдована странными чарами. Какого надругательства над этой землей она боялась, я не знаю, но миссис Марлин не сводила с нас пристального взгляда и признаков враждебности не выказывала.

– А лазы-то мы найдем, миссис Марлин? – крикнул я, проезжая мимо.

– Лис вас уже ждет, – откликнулась она.

– Небось заставит нас побегать? – спросил я.

– До Клоннабранна, – сказала она.

Оглядываясь назад спустя все эти годы, я частенько вспоминал эти ее слова, и, опираясь на приобретенный за столько лет опыт, теперь я так про себя думаю: небось все тамошние жители знали, что в норе живет здоровенный, крепкий лисовин; дул юго-западный ветер, и, значит, если бы зверь побежал по ветру, как обычно поступают лисы, Клоннабранн оказался бы у него прямо по носу – если он, конечно, продержится так долго. А стало быть, предсказать, будто лис добежит до Клоннабранна, означало всего-то навсего, что одна из тех хозяек, чьими курами он лакомился каждую ночь, верно оценила его силы.

Воцарилась тишина – гончие скрылись в лесочке, – такая гнетущая тишина затягивается надолго; но вот заскулила одна из гончих; снова все смолкло – и тут вся свора разразилась громким лаем. Мы все выстроились цепью на лазах – вдоль ивняка, чтобы не дать лису прорваться с этой стороны, ведь если он сбежит на болото, последовать за ним вдогон смогут только псы. Там мы и ждали, чтобы распорядитель охоты подал знак трогаться и застоявшиеся лошади пустились вскачь. В гостиной распорядитель слыл человеком мягким и кротким, смущался за чаем, но верхом на коне жег глаголом – и внушал благоговейный страх всем участникам охоты, так же, как плетка его усмиряла гончих. Лишь каких-то несколько секунд он сдерживал нас; помню нетерпеливую волну конских голов, помню полосу утесника на опушке леса – бутоны уже раcпустились крохотными двойными цветочками, – и тут мы сорвались с места. В те времена выезды были многолюдные, и первые ярдов сто больше всего напоминали скачки, а потом каждый всадник, немного освоившись, принимался разбираться со своими собственными трудностями и преодолевать каждое препятствие сообразно тому, на что способна его лошадка, и занимал место в линии сообразно своим прикидкам и оценкам самых разных условий, постоянно меняющихся, или следовал за разными всадниками в силу разных причин – а причин таких три: потому, что человек этот великолепный наездник, потому, что живет он неподалеку и здешние края знает как свои пять пальцев, или потому, что он вдруг устремился в направлении, по всей видимости противоположном правильному. В третьем случае, прежде чем последовать за всадником, надо бы знать о нем хоть что-нибудь, но, если он достаточно умен, стало быть, у него наверняка есть веские мотивы отбиться от остальных. Я по сей день помню первые несколько препятствий: и самое первое – узкую земляную насыпь пяти футов в высоту, тонюсенькую и крутую ровно настолько, чтобы грунт не осыпался, и покрытую зеленым дерном; казалось невозможным, чтобы лошадь, идя галопом, на ней не споткнулась; да я на своих двоих всенепременно споткнулся бы! Но я позабыл о том, что копыт-то у лошади четыре! Другие кони уже взяли этот барьер, мой гунтер так и рвался вперед, ну я и решил – пусть попробует. Он прыгнул, чуть задел верхний край или близко к тому, на миг замер – и снова опустился на все четыре. Первое препятствие осталось позади. Следующим был узкий ручеек с крутыми берегами, под стать рву – кристально чистая вода проложила себе русло в мягкой черной почве. Я подъехал к ручью, и тут незнакомый всадник крикнул мне:

– Не здесь, мастер Чарльз!

И я рысью последовал за ним вдоль берега.

– Слишком топко, не выбраться, – пояснил он.

Вскоре мы доехали до места, где противоположный берег полого понижался: там-то мой спутник и направил коня в воду. В ручье оказалось глубоко, берег на другой стороне как будто представлял собою жидкое месиво, но всадник вскарабкался-таки вверх по склону, а я – следом. Мы добрались до «сдвойки» – громадной насыпи между двумя рвами, двенадцати футов высотой; вдоль нее на самом верху росли маленькие деревца. Препятствие казалось непреодолимым, но ведь многие другие уже переправились через ручей до меня и теперь перебирались через «сдвойку» в нескольких разных местах: подъезжали легким галопом к самой насыпи, лошадь прыгала как можно выше – а дальше взбиралась по склону, на краткий миг застывала на вершине – и исчезала из виду. Я придержал коня и прыгнул, когда прыгнул всадник