Проклятие Ведуньи - Лорд Дансени

красавца еще много лет не видывали! Трофей мой и сейчас со мною – то, что от него осталось, – в этой самой комнате, где я пишу свои мемуары; сколько раз спорили мы с месье Альфонсом, который утверждает: мол, если я храню давно облезший лисий хвост, стало быть, политик из меня несерьезный. Что ж, так оно и есть; но я спорю с ним ради воспоминаний, и еще потому, что он и сам никогда не бывает серьезен, и еще потому, что я сжег бы наши с ним политические газеты все до единой, если бы только в дыму этого всесожжения мне посредством какой-нибудь некромантии явилось видение тогдашней охоты – двадцатимильная скачка по лучшим из пастбищ старой, знакомой мне Ирландии. Вот он, хвост, – висит на стене, и я, отворотившись от него, снова обращаюсь к тому эпизоду, что сияет и лучится в моей памяти по сей день; псари скликают гончих, охотники вновь садятся на усталых коней, дети молча глазеют на нас, в городке на холме зажигаются огни; мы трогаемся с места и неспешно трусим вниз по склону, а я, обернувшись, спрашиваю, как называется город.

– Клоннабранн, – хором пропели дети.

Глава XIV

Все краски с земли перетекли в небеса. Поля померкли, деревья стояли черным-черны, серые туманы неслышно крались над землей, точно призраки, что отправились на вечеринку. По пути домой мы почти не разговаривали; словами-то всего не передашь. Кто-то принялся рассказывать о другой славной охоте на его памяти, но это было давным-давно и не в этой стране. Потом разговоры снова смолкли. Небо на западе окрасилось прозеленью, с яркими разводами кармина и золота. Где-то с милю, пока мы ехали, я завороженно глядел вверх, а затем опустил взгляд на изгороди и понял, что тут, внизу, уже наступила ночь. Чей-то конь копытом высек искру, и в этой одной-единственной вспышке стало видно, что день и впрямь догорел. Красные рединготы сделались черными. Впереди трусили гончие – на дороге тут и там мелькали и подпрыгивали белые пятна; но все остальные предметы только умножали темноту ночи. Из-под копыта снова вылетела искра: золотой проблеск среди темных силуэтов вспыхнул лишь на миг – и однако ж озаряет вереницу моих воспоминаний и по сей день. Вот вам тема для адепта почти любого искусства: искра в ночи. Ее кажущаяся грандиозность, ее красота, тайна теней, толпящихся вокруг нее, и тайна темноты за ее пределами, ее мимолетность, и – для искусства ведь все вещественно! – ее вневременность, ибо она навсегда остается в воспоминаниях, и исподволь воздействует через них на последующие годы, и передает свое влияние от поколения к поколению; и в этот момент, вероятно, вмешивается философ. Ученому тоже есть что сказать: он пытается уничтожить тайну, над которой трудится художник, но так же на это не способен, как художник не в состоянии оставить последнее слово за собою. Не трогайте уж эту искру – пусть себе сияет. Но утомленные, счастливые люди о таких вещах не задумывались. Они увидели свет, свет добавил красоты их благостному довольству, и всадники поехали дальше, размышляя – если, конечно, не настолько устали, чтобы отрешиться от всех мыслей! – о яйцах всмятку, ожидающих в конце пути.

Всем этим людям я был сосед; а еще я был сыном члена Охотничьего комитета; и однако ж до сих пор я считался чем-то вроде министра без портфеля – о таких то и дело читаешь в зарубежных новостях; в действительности министр этот наверняка душевный, всем довольный человек, но мне всегда рисовалось, будто ему чего-то недостает. Но сегодня, с хвостом в кармане, и до тех пор, пока хвост этот со мной – нет, даже дольше, пока со мной память об этом дне, – я был при портфеле. Отныне и впредь меня приняли в свои ряды; в том году, несмотря на свою молодость, я стал полноправным членом Охотничьего клуба.

Еще одно воспоминание о том долгом пути – это портвейн, пламенеющий в свете фонаря. Один из всадников внезапно пустил коня быстрой рысью и обогнал нас: его дом был у нас по дороге – стоял в каких-нибудь нескольких ярдах от обочины. Когда мы подъехали, он уже ждал у парадных дверей с фонарем; и вскоре он уже потчевал нас портвейном в бокалах для кларета: под фонарем портвейн словно светился изнутри. До чего же занятные мелочи память уносит далеко в новый век!

Спустя еще несколько миль я отделился от прочих и тепло со всеми распрощался – остальные направились по дороге на Гуррагу, а я свернул домой. Мировой судья, с которым я разговаривал на месте сбора, и сам распорядитель охоты вызвались доехать со мною до ворот.

– Как знать, не поджидает ли вас в темноте кто-нибудь из той четверки душегубцев? – заявил один из них. – Проводим-ка мы вас до дому!

Но я решительно отказался: еще не хватало им делать лишний крюк, когда лошади и без того устали!

– Откуда им знать, где я окажусь – после этакой-то скачки! – возразил я.

Они со мной согласились, и мы пожелали друг другу доброй ночи.

Последние несколько миль я прошел пешком, ведя коня в поводу. Но не успел я толком отъехать от того места, где расстался с остальными, – я еще даже не спешился, – как мой гунтер внезапно шарахнулся в сторону – и от темной изгороди отделилась фигура. Сперва незнакомец заговорил с моим конем и, по всей видимости, тут же его успокоил, а я узнал голос того самого человека в черном пальто, с которым перекинулся несколькими фразами в Гуррагу; а затем он обратился ко мне:

– Вы в порядке, мастер Чар-лиз?

– В полном, – заверил я.

– Что ж так подзадержались-то? – пожурил он. – Я тут три часа жду.

– Славно поохотились, – объяснил я.

– Хвала Господу, – воскликнул он.

А я рассказал ему, как от ивовой рощицы под Клонру мы доскакали аж до Клоннабранна. В темноте я не видел его лица, но знал, что он смотрит на меня и дивится.

– Выходит, вы и конец охоты застали, мастер Чар-лиз? – спросил он.

– Застал, – отозвался я.

Собеседник мой снова вознес хвалу Господу и сказал:

– Теперь все наши джентри вас знают, мастер Чар-лиз; вам без батюшки вашего не так одиноко будет.

И я потрусил дальше.

Когда мы пешком добрались до нашей сторожки со стороны дороги на Клонру – усталый конь плелся по пятам за мною, – сонный привратник, который уже давно спал бы, если бы не я, отворил ворота и, впустив нас, снова запер их на