Проклятие Ведуньи - Лорд Дансени

class="p1">Ведь стоило ей заговорить, и я узнал ее. Я шагнул вперед; она не сразу меня вспомнила; я назвался, она улыбнулась мне прежней улыбкой – которая за все эти годы ничуть не изменилась: эта самая улыбка и вторглась в мои воспоминания, так что они от летописи преходящего обратились к тому, что не прейдет вовеки, покуда на этой планете остается хоть кто-то живой, чтобы смотреть на звезды или любоваться рассветом.

И я тоже был потрясен, услышав, что ей семьдесят, – я-то помнил ее в семнадцать. Она была где-то на год старше меня. Я прожил достаточно долго, чтобы убедиться: если тебе сейчас семнадцать, это не значит, что однажды не исполнится семьдесят; но, чтобы это понять, требуется опыт длиною в жизнь – никакое воображение здесь не поможет. Попробуй сам, читатель. Посмотри на любую молодую девушку, стройную и гибкую, спортивную, исполненную сил и надежд, и попытайся вообразить себе ее в семьдесят лет. Картина, которая стоит перед глазами, затуманивает картину, созданную воображением. Два разных образа одновременно увидеть невозможно. Как невозможно держать горизонтально прямо перед собою указательные пальцы, так, чтобы они почти соприкасались, и правым пальцем вращать в одну сторону, а левым в другую. В каждый отдельно взятый момент времени мы всегда озабочены чем-то одним больше, нежели соглашается признать наш разум.

Словом, некогда ей было семнадцать.

А я ведь вам не рассказал, что она тоже выезжала на ту охоту, завершившуюся под Клоннабранном. Я о ней вообще писать не собирался, но вчера утром Судьба втолкнула ее в мои мемуары, и теперь уж они ее не выпустят. Я и сейчас вижу ее так ясно – я, который видел ее вчера, – я подъезжаю верхом на нашей упряжной лошадке, а она стоит в траве на обочине аллеи в Клохнакуррере: среднего росточка, тоненькая, как тростинка, лицо не то чтобы худое – скорее кажется, будто этот изящный профиль сперва изваял давным-давно греческий скульптор, а потом его скопировали в Небесах с холодного мрамора и наделили красками и теплом человеческой плоти; темноватое платье; голова не покрыта, ветер играет ее волосами; и – серые глаза, о эти ее серые глаза, затмевающие все прочее! Эта стройная, хрупкая фигурка, которая не изгладилась из моей памяти за пятьдесят с лишним лет, конечно же, не потускнела ни на день; а фигура, которую я увидел вчера в поезде, возможно самую малость подороднее франтоватого комиссара, не в силах вытеснить с законного места ни одно из тех видений, которые я вынес из прошлого и храню бережнее, чем ребенок – блестящие ракушки и камешки, привезенные домой с морского побережья, и ради которых я, в сущности, и живу. А глаза у нее все те же. Ну так вот, на следующий день после охоты где-то около полудня пришло письмо – его принес почтальон из Гуррагу, а в Гуррагу доставили на лошади, – письмо от миссис Лэнли, матушки Лоры; а Лора Лэнли – это и есть та дама, которая много лет спустя отказалась – боюсь, это она малость погорячилась! – сообщить комиссару точное количество своих зубов, имя своей постоянной прачки и адрес своего рождения. В письме меня приглашали на чай в Клохнакуррер вечером того же дня и спрашивали, не буду ли я так добр захватить с собой хвост лисовина из-под Клонру: дамам-де очень хочется на него взглянуть. Так царица Савская могла попросить Соломона показать ей свои богатства – злато и слоновую кость; и хотя библейский мудрец сразу понял бы, что царицына просьба подсказана желанием доставить ему удовольствие, однако ж похвастаться сокровищами не преминул бы. Так что я, взяв с собою трофей, верхом на упряжной лошади поехал за пять или шесть миль через Гуррагу в Клохнакуррер; там я Лору и увидел – отнюдь не в первый раз; но именно тогда она навсегда вошла в мои воспоминания. Она ждала на обочине, а я подъехал к дому, и спешился, и показал ей лисий хвост, и она посмотрела на него с тем же самым выражением в глазах, с каким снова взглянула на него вчера, когда пришла ко мне на чашку чая. Месье Альфонс, сопроводивший ее ко мне, увидел, как она молча стоит и разглядывает висящий на стене хвост, и почтительно промолвил:

– Выходит, это у вас святая реликвия такая.

– Нет-нет, что вы! – возразил было я.

Не успел я его остановить, как он уже и перекрестился. Я попытался его вразумить, но он сказал только:

– Простите меня, друг мой, если я обвинял вас в несерьезности. Теперь я понимаю: такова ваша религия.

– Да нет же, – запротестовал я и, видя, что переубедить его у меня не получается, обратился к Лоре, понимая, что уж ей-то это под силу, и попросил: – Пожалуйста, объясните месье атташе все как есть!

А Лора возьми да и скажи:

– Да, такова наша религия.

Я был в отчаянии.

– Что вы о нас подумаете? – воззвал я к месье Альфонсу.

– Друг мой, – промолвил он, – я с уважением отношусь к любой религии. Я занимаю не самый высокий пост – напротив, очень скромный. Но я и нынешнего своего положения не достиг бы, если бы не выказывал уважения к чужой религии везде и всегда.

И он обернулся к старому облезлому хвосту и снова перекрестился.

– Вот то-то же! – только и сказала ему Лора.

Но я снова опережаю мою историю на пятьдесят два года: просто события вчерашнего дня нарушили заведенный порядок, в соответствии с которым я пописывал свои мемуары каждый день – так иной человек ведет дневник. Что ж, пятьдесят два года назад я показал этот лисий хвост Лоре Лэнли, и она рассматривала его все в том же благоговейном молчании, из-за которого месье атташе так странно повел себя не далее как вчера. Как легко могла она заполучить этот хвост себе! – думается, она как-то по-особенному глянула на распорядителя (я ничего такого не заметил) или, может, просто отвернулась от него, так что я оказался следующим на очереди. Я никак не мог отдать ей хвост – такими сокровищами простые смертные не обмениваются, их получают не иначе как прямо из рук распорядителя охоты на лис. Лора не сводила с трофея глаз, пока мы с ней шли к дому, разговаривая об этом великом дне, только что прожитом, который запомнился столь многим! А многие ли не позабыли о нем до сих пор?

Глава XV

Должно быть, чай подали совсем рано – помню, как мы с Лорой после чая