Проклятие Ведуньи - Лорд Дансени

впереди меня; отцовский гунтер с легкостью сумел удержаться на склоне, уперевшись задними ногами в рыхлую почву, а передние забросив на верхний край. Рывок – и мы наверху. Я поглядел вниз: дальний ров казался шире, нежели ближний, – безусловно, шире, чем возможно перепрыгнуть с места, но с вершины «сдвойки» вспять уже не повернешь, так что я всецело положился на своего коня. Он приближался ко рву так же, как кошки подбираются к саду с самого верху садовой стены; он поспешал все вниз и вниз по крутому склону, и я уж думал, он поскользнется и скатится на дно рва, и, когда я уже окончательно в этом уверился, он прыгнул – и мы с легкостью перенеслись на поле за рвом. В тот краткий миг, когда мы оказались на вершине насыпи, я увидел, как гончие слаженно несутся по полю, словно тени облаков, что скользят по переливчатой траве в ветреный день. Следующее препятствие, к которому мы подъехали, – каменная ограда – было несложным: последнее в таком роде, ведь мы покидали ту область, где повсюду разбросаны белые выветрившиеся камни, из которых такие стены и складывают. Мы поскакали к ограде во весь опор, конь с силой задел ее копытами, но сам не пострадал – камни так и брызнули во все стороны, – и вот мы уже на одном поле с гончими.

От гряд папоротника и утесника и тускло-серых камней иногда размером с овцу мы смотрели на широкую равнину, что протянулась в солнечном свете на многие мили; тут и там раскинулись обширные зеленые угодья, с виду очень ухоженные. Как будто каменная ограда сухой кладки, которую мы перепрыгнули, служила границей между последними рубежами дикой глуши позади нас и землей, подчиненной человеку, что лежала впереди. Болото и неровная местность остались у нас за спиной, скакать по мягкому дерну было одно удовольствие, конь пошел резвее. Суждено ли мне когда-нибудь снова вдохнуть воздух, похожий на тот, которым я дышал, пока мчался галопом к лучезарной долине, вбирающей в себя солнечные лучи? Какое выдержанное вино в какой золотой, инкрустированной драгоценными камнями чаше сумеет с ним сравниться? Он налетал порывами вместе с ветром, а мы неслись галопом и вдыхали этот воздух полной грудью, подобно великанам, пьющим большими глотками вино, и всякий раз, поднимая глаза от полей и оград, я видел, как дальний край равнины сияет золотом, словно фиал богов. Вдохну ли я когда-нибудь снова этот воздух? Священник в здешнем иноземном городишке велит мне не вспоминать больше о таких вещах: дескать, пришло время о душе задуматься. Но он не ирландец и если когда и ездил верхом, то разве что на муле.

Глава XIII

Пора было дать коню роздых. До сих пор в том, что касалось аллюра, и скорости, и тому подобного, я предоставлял выбор ему самому, ведь гунтер лучше разбирался в таких делах, чем я; но я видел, что широкая долина простирается до самого горизонта, лесов нигде не видно и гончие несутся по долине все дальше, и понимал, что охота предстоит долгая. Гунтер по-прежнему рвался вперед, но я натянул поводья, тем более что остановиться было где: пока мы мчались вниз по протяженному склону, впереди открывался великолепный вид и гончие были как на ладони, или, во всяком случае, охотники; так что, позволив коню передохнуть, я смог бы с легкостью сократить разрыв и проехать напрямую туда, где они дали небольшого крюка. А еще я в тот день поступал так же, как всегда – с той поры: чем изматывать коня показательными прыжками, я, если была открыта калитка или в ограде зияла брешь, проезжал насквозь. Впереди нас ждало еще множество препятствий, и, если я сумею преодолеть все те, через которые волей-неволей придется прыгать, напрыгаемся мы досыта. Сдается мне, к тому времени я, подмечая, как прыжки сказываются на задорной горячности моего коня, уже усвоил: перепрыгнув один раз через ограду, гунтер устает больше, чем проскакав галопом два поля.

Странно, что во время охоты я не переставал думать о Марлинах, но зеленая ухоженная местность, в которой мы оказались, так разительно отличалась от дикого ивняка вокруг их дома, да и от болота, и от топких равнин, поблескивающих у горизонта, и от той удивительной страны, что лежала еще дальше и куда стремились мечты болотного сторожа, что этот-то резкий контраст и не давал мне позабыть о Марлинах. Мне вдруг пришло в голову, как неправдоподобно они смотрелись бы среди возделанных полей; а затем я осознал, что знакомые мне края остались позади и все, что я вижу вокруг, все здешние приметы и вехи мне внове. А лис бежал да бежал вперед, обгоняя юго-западный ветер. Случалось, мы получали о нем весточку-другую. Какой-то поселянин громко воскликнул:

– Ну и матерый же лисовин!

– Давно он тут пробежал? – крикнул распорядитель на всем скаку.

– Лисовин знатный, красавец просто, хвала Господу, – отвечал поселянин.

– Как давно пробежал-то? – снова крикнул распорядитель.

Но разволновавшийся поселянин за грохотом копыт ничего толком не слышал.

– Здоровущий, что твой лев! – проорал он нам вслед.

И охота полетела дальше.

Вскоре мы снова оказались в местах более глухих: бурые полосы земли, заболоченные и камышистые, тут и там вклинивались в зелень. Какое-то время нам не встречалось ни домов, ни дорог, ни даже изгородей – единственными препятствиями на нашем пути были широкие осушительные канавы. Наконец показался маленький опрятный домик с соломенной крышей, с побеленными стенами, с крохотным садиком. Мы пронеслись в каких-нибудь нескольких ярдах от него: на крыльцо вышли хозяин, хозяйка и ошеломленный пес. Этим путем мимо них, верно, проходило трое-четверо за неделю – и внезапно галопом промчалось две сотни. Здешнее захолустье ненадолго заполонила целая толпа: минута-другая, и всё снова стихнет. Что о нас подумали? За хозяев не скажу; я бы поручился только за пса: пес, как оно псам и полагается, помышлял только об одном – об охране белого домика.

И вот – снова зеленые поля в краю пастбищ; снова – изгороди и деревья. Я понятия не имел, где нахожусь. Блеснула река, достаточно широкая, чтобы иметь название, известное всем и каждому. Да только не мне. Я-то заехал слишком далеко от дома. Мой гунтер шел ровно, но понемногу отставал, постепенно оказываясь ближе к хвосту охоты, ведь я его не подгонял. Кони были в мыле – там, где ремни подпруги касались шкуры. И тут собаки впервые потеряли след. Я только порадовался. Я подъехал к краю поля, по которому,