Проклятие Ведуньи - Лорд Дансени

Так что я обратился к соображениям чисто практического характера.

– Он в порядке?

– В полном порядке, – заверил Райан.

– Я могу верхом на охоту поехать?

– Можете, а как же, – отозвался Райан.

И на остаток каникул передо мною открылись совершенно новые перспективы.

Каким-то образом я понял, хотя не могу объяснить как – видимо, просто по выражению лиц, – что и Мерфи, и молодой Финн, и все до одного работники знали про возвращение коня. Да только никто не обмолвился об этом ни словом.

Старые ивы, точно ведьмы, затаились по краю пожухших полей; кустики ситника и паточины тут и там в мире бурых и охряных оттенков – таков был пейзаж последующих нескольких дней, туда и поныне возвращаюсь я в воспоминаниях. В такие места отправлялся я с Мерфи искать бекасов: на новолуние все они слетались на низинные болота, и, наверное, Мерфи рассказывал мне о бекасиных повадках не меньше Марлина, но я скучал по байкам Марлина – ведь его познания выходили за пределы мира Мерфи (или мне так казалось), и меня тянуло снова побродить с Марлином в окрестностях Лисроны, и я задумывался об этом все чаще. А еще я тревожился из-за неведомой опасности, угрожавшей, как сам он считал, его душе, и я питал смутную надежду – теперь-то я понимаю всю ее тщетность! – что так или иначе смогу ему помочь. Как именно я рассчитывал ему помочь, я не знаю, но, как ни глупо это прозвучит, я не ездил в Лисрону, потому что на торфяниках было не время для бекасов, а я стеснялся заявиться туда без причины, как уже поступил однажды, когда болото лежало под снегом. Марлин обещал тут же известить меня, как только вернутся гуси. Но иди знай, как далеко они улетели из-за снега, может, они уже в Испании. Вот я и бил бекасов вместе с Мерфи. И вот однажды – а был сезон охоты на лис – сбор назначили всего-то в трех милях от нас – впервые так близко с тех пор, как вернулся отцовский гунтер; обычно охотники собирались довольно далеко, по ту сторону холмов.

В течение нескольких дней накануне этого выезда Райан, едва меня завидев, принимался меня поучать: он в красках распространялся о сверхспособностях отцовского гунтера, пока я не затвердил наизусть, как он «сдвойку» берет, как меняет ногу на узкой насыпи и как презирает каменные ограды сухой кладки, которыми люди обносят свои поля у болот.

– Да он хоть стоя на шляпе ногу поменяет, – заявил Райан.

И, не замечая, как я изумился этакому преувеличению, добавил:

– Вот-вот, а хозяин шляпы даже ничего и не почувствует.

– У него что, крылья? – спросил я.

– Нет, потому что крылья ему без надобности, – отвечал Райан. – Но уж такой это конь, что и отрастит, ежели понадобится.

– Отрастит наверху «сдвойки», – предположил я, – если не сможет спуститься без них.

– Побей меня Бог, отрастит, – со всей убежденностью подтвердил Райан.

От Райана я много чего узнал об окрестных землях: я-то по ту сторону холмов не бывал, а здесь у нас по большей части болота да топи, ну и леса в нашем собственном имении. Что до верховой езды, так меня посвятили в охотники еще в младенчестве, окропив кровью с лапы лиса, только что убитого в одном из наших лесов; и, хотя своего гунтера у меня пока не было и до сих пор я ездил только на малорослых лошадках, вероятно, искусство верховой езды я унаследовал от предков – и оно пробудилось во мне от благословляющего прикосновения окровавленной лапы в руке старого охотника четырнадцатью годами раньше. Или скажете, все символы ничего не стоят?

В день выезда я спозаранку отправился на конюшню предупредить Райана насчет удил.

– Дай мне мундштук, – попросил я, потому что тревожился, что не смогу сдержать гунтера, когда мы окажемся рядом с гончими.

– Да вам с трензелем будет всяко сподручнее, сэр, – возразил Райан. – Мундштук – он только на то и годится, чтоб коня на прыжке в ров опрокинуть.

И не скажу, что Райан был так уж неправ. Многие новички мертвой хваткой вцепляются в поводья на прыжке, особенно когда конь приземляется на насыпь, которую мы называем «сдвойкой», а за ней тянется второй ров; повиснув на поводьях в неподходящий момент, можно угробить лошадь, а если еще и железо жесткое – пиши пропало. Опытный наездник знает о верховой езде больше лошади, но в остальном лошадь все понимает сама, особенно на пресеченной местности, и чем меньше вмешиваешься, тем лучше.

А у меня была нарядная пара шпор – прямо залюбуешься; но я заметил, как Райан то и дело ненавязчиво на них поглядывает, так что, когда он предложил мне отцовские, длиной всего-то в дюйм, у меня хватило ума взять их.

Сбор был назначен на одиннадцать, а я выехал сильно заранее: я страшно боялся опоздать к началу охоты, Бог весть почему. Местом сбора стала деревушка ближе к холмам: их серые силуэты по мере приближения вырисовывались все четче, и наконец я уже мог различить каждое оконце в домишках ниже по склону и калитки и проломы в каменных изгородях, что тянулись по косогору вверх, к нависающим облакам. В деревушке под названием Гуррагу сходились четыре дороги, и по каждой по меньшей мере на двенадцать миль окрест стягивались все, кто мог поучаствовать в поисках и травле лисы. Я издалека различал тех, кто спешил к месту сбора по какой-нибудь из трех дорог: по красному рединготу или ярко блеснувшей пуговице. Но лис, живущий в зарослях утесника над Гуррагу, надо думать, заметил суматоху на дорогах – а дороги с холма просматривались очень далеко. Может, он и не знал, куда все эти люди едут, но когда в Гуррагу зазвучало больше голосов, чем обычно, а шум, вместо того чтобы рассеяться над полями и угаснуть вдали, постепенно нарастал, лис, верно, почуял неладное. А для дикого зверя почуять неладное – это вам не повод для раздумий или разбирательств: это предостережение, и действовать нужно мгновенно, не откладывая. Лису, вероятно, был знаком в Гуррагу каждый голос, и уж конечно, он знал обычный уровень шума в деревне, откуда таскал по курице каждую ночь, как отлично знали охотники: они ведь читали рекламации, поданные деревней в Фонд домашней птицы, и делили их на три. Так что лис понял, что