Проклятие Ведуньи - Лорд Дансени

ночь. Я тоже засыпал на ходу; мы едва парой слов обменялись. Помню, в имении догорали костры: работники заботливо собрали ветки, пообломанные снегом, и теперь их жгли; но огни эти больше походили на костерки, которые зажигают гномы, чтобы потихоньку погреть бурые ладошки, пока людей поблизости нету. Потом я имел долгий разговор с Райаном, но кто и что сказал, я давно позабыл. Зато помню, как ярко горел свет в прихожей, когда я вернулся, – аж глазам больно. Как ни странно, есть мне почти не хотелось. Вот и все, что я помню о том вечере.

На следующее утро я проснулся ни свет ни заря. Проснулся с тем отрадным чувством, когда знаешь, что в одной комнате с тобою лежит сокровище, – так, наверное, радуется про себя пират, которому в одночасье перепала щедрая доля сокровищ Испании, или какой-нибудь купец или флибустьер, которому только что отсыпали в кошель доверху жемчуга – осталось только нанизать. На моей подушке лежал свежедобытый, невыделанный лисий хвост – чучельнику предстояло лишь самую малость его подправить; облезшие останки этого самого хвоста висят тут, на стене рядом со мною, и, глядя на них, месье Альфонс сетует, что англичане – народ несерьезный; а я ему напоминаю, что я не англичанин, но представитель Ирландского Свободного государства, и месье Альфонс замысловато извиняется – на самом деле оно и не извинение вовсе, но совершенно обезоруживает.

Я поспешил на конюшню. Райан был уже там: сосредоточенно ощупывал переднюю ногу коня от запястья до путового сустава.

– Утро доброе, Райан, – окликнул его я.

– Нескоро он снова охотиться сможет, – отозвался Райан. – Добегался: вся нога отекла.

Я ушам своим не поверил и, не в силах сдержать досады, резко ответил:

– Не ты ли говорил, что у этого коня крылья растут?

– Так и есть, – кивнул Райан, – да только он, верно, все перья порастерял между домом и Клоннабранном!

В конце концов мне пришлось смириться с приговором Райана: обе передние ноги были горячими на ощупь; я понимал, что конь еще не скоро придет в форму.

Я задался целью написать мемуары об Ирландии, которая стремительно уходит в прошлое, – так, чтобы от нее осталось хоть что-нибудь, пусть только на полках, где книги спят мирным сном, и тревожат их редко, и на корешках мягко оседает пыль, по мере того как текут дни и годы, – и о псовых охотах, на которые, бывалоча, съезжались больше двух сотен всадников и по меньшей мере сотня щеголяли в красных рединготах, – а сейчас-то набирается от силы два-три десятка, пять рединготов за раз увидишь, и то много! – и о жизни ирландского джентльмена в своем имении. Я-то хотел вкратце, в свободные минуты, которых у меня тут в избытке, записать то немногое, на что способно сбивчивое перо, дабы не дать упорхнуть в забвение утехам и занятиям, которые Ирландия некогда знавала в изобилии. Поэтому все то, чего забвение никогда не поглотит и что переживет исторические хроники, для моей цели неважно. И однако ж не далее как вчера приключилось событие, на сторонний взгляд довольно-таки пустячное, которое и увело мои воспоминания далеко в сторону от той работы, которую я им назначил, и я снова задумался о наипервейшем и самом главном из тех неизменных начал, что времени неподвластны. Все утро я писал мемуары и настолько ушел в мысли об Ирландии, что либо они, либо некий непроизвольный порыв, объяснить который я не в силах, едва ли не силком погнали меня на станцию посмотреть, как прибывает Наземный экспресс в 12:25. На этом поезде приезжают главным образом иностранцы – брать воды на здешних знаменитых источниках, и я подумал, а вдруг повезет и я встречу соотечественника – хоть на ирландское лицо полюбуюсь в кои-то веки! Я вышел на платформу, не заплатив полагающегося щльвига, монетки, что примерно соответствует нашему пенни, – это одна из моих дипломатических привилегий, – а тут и поезд подъехал. По вагонам первого класса прошел комиссар с обязательными для заполнения бланками – требовалось всего-то навсего вписать полные имена пассажиров и их родителей, место рождения (точный адрес дома, где произошло сие знаменательное событие), точный возраст, точное количество зубов (сведения, необходимые для идентификации), религию, род занятий, номер автомашины и имя постоянной прачки. Вся процедура занимала не больше минуты. Я заметил, что среди пассажиров первого класса все немцы явно получали от нее огромное удовольствие, а все англичане просто смирялись перед неизбежным. Пассажирам третьего класса для регистрации полагалось проследовать в контору. На моих глазах комиссар подошел к даме, которую я не мог толком рассмотреть в темноте вагона, но, судя по виду комиссара, дама не была лишена обаяния – у него заблестели глаза и даже форма его, признаться, довольно нелепая, вдруг показалась почти щеголеватой. Комиссар начал задавать свои вопросы – начал от лица страны, которой служил, пытаться свести даму к простой формуле, как велел ему долг. Он уже свел к формуле пятьдесят пассажиров; ни один не пожаловался, а многим даже понравилось. Но ирландцы не любят ни формул, ни справок по такой-то форме. А эта дама была ирландкой. Она думала о своем багаже, а комиссар – о математической формуле, посредством которой должен вкратце описать все души человеческие c этого поезда – души с билетом первого класса, понятное дело. Поначалу мне не было слышно, о чем они говорят. Он стоял на платформе, она сидела в вагоне. Когда она вышла к двери, я увидел пожилую даму, но ее достоинство и грация вполне объясняли восхищенный блеск в глазах комиссара, и от ее внимания этот блеск не укрылся. По всей видимости, он уже задал ей вопросов восемь-девять; а теперь вот учтиво спросил, сколько ей лет. Тут-то она и взъярилась. Комиссар смотрел на нее снизу вверх с характерным глуповатым выражением лица – отдавая дань ее женским чарам.

– Семьдесят, – отчеканила она. – Я уж, считайте, одной ногой в могиле.

Так град обрушивается на яблоневый цвет.

Восторженно-глуповатое выражение сползло с его лица, но учтивость осталась при нем.

– Да быть того не может, мадам, – запротестовал он.

– А иначе разве я бы притащилась сюда пить вашу вонючую воду? – отозвалась она.

Вода, надо сказать, и впрямь пованивала, при всех ее целебных свойствах.

В конце концов комиссар так и не добился от почтенной ирландки заполненного бланка, но заполнил его сам, как попало, и так хорошо с этим делом справился, что, когда принес бланк мне – а уж я-то мог вписать туда все до мельчайших подробностей, – я не стал ничего менять.