Проклятие Ведуньи - Лорд Дансени

бы мои грезы, как это они, машины, умеют, и я переключал бы передачи, не повредив сцеплению, и позабыл бы про Тир-нан-Ог? Но, сдается мне, мой старый коняга все понимал и благополучно довез меня до дома, а моя голова полнилась возвышенными мыслями и видениями земного счастья – видениями, границы которого плескались о берега Страны Вечной Молодости, словно нарастающий прилив.

Близилось полнолуние, гунтер мой охромел; стало быть, пришло время наведаться на красное болото; и следующим же утром Райан снова отвез меня в Клонру. По дороге мы беседовали об истории, истории таких людей, как я, и таких, как Райан, – не о королях Франции и их фаворитках, не о хлебных законах[15] или завоеваниях, но о лисе, и каким путем он побежал, и о тех, кто за ним гнался. То и дело принимаются законы, которые за десятилетие-другое меняют обличье сельской местности: небольшие наделы обносятся узкими земляными насыпями, изгороди затягиваются проволочной сеткой, а внимательный наблюдатель может заметить их воздействие на сады и кровли; а какой-нибудь особенно крупный закон способен на какое-то время затронуть даже людские привычки; но охота на лис – это наша история, равно как и все полевые забавы второго плана: гобелен, на котором вытканы фигуры верховых всадников с ружьями и гончих на вековечном фоне возделанных полей и ферм.

Я заметил, что Райан уже простил мне незадачу с гунтером: из чего я заключил, что, по всей видимости, на охоте я показал себя неплохо. Не то чтобы Райан когда-либо меня отчитывал, а потом брал свои слова обратно; и я не слышал, что такого рассказывали об этой охоте Райану, и ведать не ведаю, кто именно рассказывал. Теперь, когда в Ирландии мало не все сделались грамотны и газеты читают едва ли не в каждом фермерском доме, новости, пожалуй, распространяются помедленнее и куда меньше заслуживают доверия; а вот в тогдашние времена люди в красках говорили о том, что видели своими глазами, с теми, кто был в событиях живо заинтересован, и хорошая байка жила не просто дольше ежедневной газеты, но передавалась из поколения в поколение.

Подозреваю, хотя и не знаю доподлинно, что в тот день в Клонру наводили справки касательно личности незнакомца, который прождал три часа у обочины дороги, дабы удостовериться, что я благополучно вернулся с охоты. Так оно или не так, не скажу: я в точности последовал отцовскому совету из его последнего письма и в политику не ввязывался; но какое-никакое дознание наверняка проводилось, потому что на улицах не было ни души, все дома стояли запертыми, а если кого живого и видели, то разве что в полях, за работой. Крайне неудобно называть человека в длинном черном пальто «незнакомцем», а не по имени, которое я теперь знаю; но это было бы неблагоразумно и даже бестактно – в силу причин, о которых я скажу позже. Мы проехали мимо Клонру, – побеленные стены домов блестели в тишине – и добрались до борина: он уводил в ивняк, петлял между стволами и наконец, завидев болото, обрывался – словно бы страшась двинуться дальше. Бесспорно, в здешней земле, на которой жили Марлины, ощущалось что-то нездешнее – волшебные чары, не иначе; они вполне могли внушить благоговейный ужас такой упорядоченной сущности, как дорога, или ее младшенькому сородичу, борину. Нет, я не думаю, будто это миссис Марлин зачаровала землю; мне скорее кажется, что, поскольку всю свою жизнь миссис Марлин прожила в диком ивовом краю рядом с хмурым болотом, которое в этой равнинной местности словно бы вздымалось подобно горе, само диковинное прибежище и наделило ее некоей силой – уж в чем бы эта сила ни заключалась. Безусловно, склонности, привычки и способности жителей города, которые живут среди себе подобных и со всех сторон окружены творениями рук человеческих, неизбежно отличаются от обычаев той, чье единственное общество – голоса кроншнепов, звенящие над бескрайними пустошами; кто узнаёт о смене времен года по вариациям птичьих нот; на кого луна смотрит сквозь ивовые ветви по-добрососедски, запросто, – не то что в городе! – и кому белый туман, клубящийся над болотами в ночи, представляется дружественным духом. Будь это не так, мы бы не ощущали на себе влияния местности и ландшафтов, а это значит, что Мать-Земля не имела бы права голоса в воспитании своих детей.

Кажется, мой отец когда-то намеревался обнести эту землю металлическим забором – от борина до самого болота, чтобы тем самым, с помощью речушки, огородить заросший ситником участок под выпас для двух бычков, но когда работники пришли рыть ямы для столбов, миссис Марлин обожгла их таким яростным взглядом, что в итоге ничего из этой затеи не вышло и все осталось как есть. Эта земля и речушка, по ней протекающая, были в глазах старухи чем-то настолько первозданным и священным, что поменять в них хоть что-нибудь казалось ей вопиющим святотатством, все равно как для нас – задержать на час-другой прилив и отлив (если бы такое было возможно) или по-новому расставить звезды в созвездии.

Марлина я застал – как заставал не раз – на краю болота: он, по обыкновению своему, завороженно глядел вдаль, туда, где широкие заводи у горизонта словно бы вбирали в себя солнечный свет.

– Ага, мастер Чар-лиз, – воскликнул он, завидев меня, – а я вас жду. Нынче полнолуние, бекасы все слетятся на красное болото.

– Марлин, а гуси? – спросил я.

– Одному Господу ведомо, – отозвался он. – С тех пор как их стреляли, больше трех недель прошло. Побей меня Бог, может, и объявятся.

Потом он оценил ветер – просто повернулся и подставил ветру лицо, пока не услышал его шум поровну в обоих ушах, и мы, не мешкая, зашагали через участок болота прямо навстречу ветру, к невысокой гряде холмов, что ограничивала вереск со стороны Гуррагу.

– Как охота, удалась? – полюбопытствовал он.

– Вполне, – ответил я.

Звук наших голосов вспугнул бекасов.

– Не стреляйте, – предостерег Марлин. – Когда идешь против ветра, в бекаса ни в жисть не попасть.

Такова была его привычная манера поклоняться златому идолу Такта пред богиней Истиной, если они стоят на пути друг у друга. Я внял его доброму совету, и мы снова заговорили о вчерашней охоте на лису, и я рассказал ему, как его мать напророчила, где именно закончится эта великолепная скачка.

– Кому ж и знать, как не ей, – только и сказал он.

– Да откуда ж она знает? – спросил я.

– Знает, побей меня Бог, – отозвался Марлин.

И больше я не допытывался.

По правую руку от нас болото просматривалось до