Сила Немногих - Джеймс Айлингтон

Отец вернулся на своё место по другую сторону костра и вздохнул.

— Ты помнишь… не знаю. Примерно за шесть месяцев до вторжения, — произнёс он вдруг. — Когда вы с Исой изучали политическое устройство Кимра?

— Хм. Смутно. — Смена темы выбила меня из колеи.

— Однажды после полудня она поджидала меня. Я закончил дела в Большом Зале, мы прошли в столовую, и как только мы остались одни, она разрыдалась. Ты схватывал всё так намного легче, чем она. Ей приходилось биться, а ты и глазом не моргал.

Я нахмурился. — Я… не знал, — тихо произнёс я.

— Знаю. И знаю, что если бы знал — постарался бы это скрыть. Сделал бы менее заметным для неё. Нашёл бы способ поднять ей настроение. Я говорю тебе это не для того, чтобы повесить на шею, Диаго. Во многом ты очень чуток, и когда это так, ты один из самых добросердечных людей, каких я знаю. — Он выдохнул. — Но порой талант и чуткость борются за один и тот же воздух. Тебе всегда всё давалось так легко, что твои ожидания от других перекосились. Ты никогда по-настоящему не понимал, что им под силу, а что нет. — Он положил руку мне на плечо. — Всё это я говорю вот к чему, Сын: это должен быть ты. Ты. Не только потому, что ты оказался в этой ситуации, не только потому, что тебе повезло. Но потому что ты один из очень немногих, кто мог бы справиться. Ты всегда был чудом. И этот дар, этот талант, не обходится без цены.

Долгое время я молчал. Перебирал его слова. Я не хотел спорить с отцом. Никогда не хотел. Он всегда был так уверен. Всегда прав.

— Но ты не знаешь. — Я произнёс это тихо. Не решаясь встретиться с ним взглядом. — Ты не знаешь, победит ли Фиахра. Ты не можешь быть уверен, что я иду прямо в руки Руарка. Это риск, но таким же риском были ежедневные тренировки на Лох Траэнала. Таким же риском было плавание сюда. Таким же — пройти через лес ночью. Я могу умереть этим вечером, споткнувшись о камень. Ты не знаешь. — Я всё же встретил его взгляд. — Я тоже не знаю, но это моё решение, Отец. Независимо от того, считаешь ли ты его правильным.

Он долго смотрел на меня, а между нами горел огонь. К моему облегчению, без гнева.

— Ты спросил, почему я не говорил с тобой раньше сегодняшнего вечера. — Он прикусил губу. — Я нашёл тебя через месяц после того, как ты оказался здесь. Ты был с той семьёй. Работал на ферме. Я едва не пришёл к тебе тогда, но… Последний год я надеялся, что в этом мире тебя ждёт второй шанс. Шанс на жизнь, какой я хотел бы для тебя. Ту, которой ты заслуживаешь. Где ты счастлив и свободен. — Он помолчал. Подумал. — Свобода — это столько же про то, чтобы оставить что-то позади, сколько про отсутствие оков. Я — часть тебя, Диаго. Всегда буду ею, и я несказанно горжусь этим. Но я призрак, и то, что я несу с собой, эта вещь, в которую мы оба запутаны, — это боль. Всё это время, даже зная то, что я знаю, я надеялся, что смогу уберечь тебя от неё. — Он потёр подбородок. — И о том времени, которое мне удалось тебя уберечь, я не сожалею. Правда в том, что если бы я сказал тебе раньше, это было бы ради меня, а не ради тебя. Это было бы эгоизмом.

— Но я так рад знать, что ты жив. Если бы ты просто сказал мне…

— И попросил тебя снова жить во лжи? Хранить тайны, которые ты не можешь доверить ближайшим друзьям? — Он улыбается. — Я наблюдал за тобой, Диаго, и ты вырос за этот год. Ты снова научился доверять и любить — я не был уверен, что ты сможешь. Ты обрёл здесь радость и покой, которые, как я думал, утеряны для тебя навсегда. И пусть этому времени пришёл конец, оно помогло сформировать тебя в того человека, каким я всегда надеялся тебя увидеть. Не только в твоих достижениях — ими я всегда гордился. Но в твоём счастье. В твоём отношении к жизни. Ты взял эти шрамы, эти ужасные шрамы, и научился не позволять им определять тебя. — В его голосе появилась трещина. — Ты никогда не был один здесь, Диаго. И не потому, что я следил за тобой.

Он обнял меня, и я ответил на объятие. — Значит, ты… ты не станешь останавливать меня?

Он засмеялся. Прижал меня крепко. — Я не смог бы, даже если бы захотел. Так и должно быть. Я могу быть с тобой не согласен, но ты всё равно тот человек, каким я всегда хотел тебя видеть, прежде всего, — прошептал он. — Твой собственный.

И с этим часть тревоги спала. Не потому что я получал своё. Не потому что отец считал это правильным выбором. А потому что он был готов позволить этому выбору быть моим.

После мы ещё долго говорили. Напряжение не ушло совсем, но оно больше не стояло между нами. Мы смеялись — по-настоящему, тепло. Он объяснил, что пульс, который я чувствую от него, — это Воля, вложенная в него; Остий сказал ему немного — лишь о том, на каком расстоянии нужно держаться, чтобы я не заметил. Рассказал, как приблизился той ночью, чтобы предупредить меня о налётчиках. Показал, как мог следить за мной все эти месяцы, — примерно десятисантиметровый серый каменный стилет, который дал ему Остий; подвешенный на цепочке, он мягко тянулся ко мне. Когда я узнал в нём тот самый, что Релуция подарила мне на навмахии, и тихо объяснил его связь со мной, отец тотчас же, с горечью, убрал его.

Я спросил об завтрашнем испытании — Форнаксе. Он ничего о нём не знал.

В конце концов я заметил, что луна клонится к закату, а не восходит. Отец тоже это увидел.

— Ты мог бы пойти со мной. — Я произнёс это вслух, в то нежелание расставаться, которое явно чувствовали мы