Кому много дано. Книга 2 - Яна Каляева

И за несколько месяцев, проведенных в колонии, бригаде под моим управлением всегда было, чем заняться. Тут ведь как раз отопительный сезон начался! А у колонии, как я выяснил, по два контура отопительных (и не только) коммуникаций — один современный, завязанный на электричество, а второй, так сказать, более традиционный. На случай Инцидента.

Угрозой последнего особенно озабочен мой сосед Лукич. Инциденты, когда эманации Хтони затапливали наш новый дом, происходят относительно редко — говорят, где-то раз в три года. Случаи вроде сентябрьского — с осадками из рогатых гусениц — те не в счет. Когда же случается серьезный Инцидент… В эти периоды в колонии вырубается электричество, а вся охрана занимает круговую оборону. Должен включиться охранный периметр из рун — сам собой. Говорят, сделан он на совесть — и за всё время существования этого места порождения аномалии ни разу не оказались внутри, за стенами. Вроде бы, тут у нас безопаснее даже, чем в самой Таре — при Инциденте возникает этакий «глаз циклона».

Но проверить это доподлинно нам пока что не довелось — поэтому Лукич очень нервничал! Он ведь, во-первых, киборг. А киборги в Васюганье, гм… Как водолазы в пустыне, только хуже. Во-вторых, Лукич непосредственно отвечает за все магтех-контуры внутри и снаружи нашего заведения — кроме системы браслетов. В-третьих, Лукич кхазад! А кхазады — парни хозяйственные и бардака не любят. Собственно, как и я. Бардак — и угроза хтонического Инцидента, даже не знаю, что мне больше не по душе!

Поэтому мы с гномом облазили весь «рунный» периметр — на самом деле, помимо рун, там было много всего: и «подвешенные» заклинания, и ритуальные «закладки», и эфирные ловушки. Когда закончили, у меня в блокноте стояло сотни три галочек — «проверено, сработает». Периметр тут сделан действительно хорошо, многоуровнево. Уж на что я — после одних давних событий — тревожусь насчет защиты от Хтони, здесь можно было только сказать «фух, слава Илюватару». Что Лукич немедленно и озвучил.

Вообще, в камере я неожиданно отказался миротворцем, парламентером и третейским судьей. Потому что в какой-то момент обнаружилось, что Лукич и Солтык Маратыч терпеть друг друга не могут.

Разногласия у них всегда были какие-то дурацкие: к нашему тюремному быту не имели отношения, зато идеологическую глубину — бесспорную. Соответственно, один был илюватаристом, второй — мистиком, один — за киборгизацию, второй — против; один боролся за экологию, второй — отрицал ценность этой борьбы… Один был за царевича Дмитрия, другой — за Василия; один открывал форточку, другой закрывал… а, нет, тут уже дело касалось реальных интересов! В общем, тот раз, когда я привлек их к начертанию контура для отправки элементаля-гонца, оказался единственным, когда эти двое что-то делали вместе.

После того, как я расшевелил здешний образовательный процесс, Лукич и Маратыч начали также состязаться за умы и души учеников. Как и я, оба теперь вели полноценные занятия — и вот Лукич, сверкая огнем глазного импланта и потрясая протезом руки, декларировал, что инженерный магтех — это главное, в чем надлежит разбираться магу, а Маратыч, мохнатой горой возвышаясь над кафедрой, пищал тонким голосом о превалирующем значении алхимии и исследований в области хтонической биологии. При этом ни один, ни другой собственно магами не были, но в теории разбирались неплохо.

Поэтому фанатами Лукича стали Степа Нетребко, у которого глаза разгорались при виде имплантов (я бы на месте Лукича опасался!) — и, внезапно, Максим Саратов. Этому нравились чертежи и вообще черчение. Снага мог долго сопеть и чего-то там кружить циркулем, хотя явно не до конца понимал расчеты.

А вот к Маратычу на его занятия из подвала отрезков являлся Бледный. Я как-то раз заглянул на такой урок: Маратыч соловьем пел, мол «жучки падают в чан с дивной избирательностью» — так Бледный едва шею не свернул, внимая лектору.

Гоблин Шурик тоже стал дрыхнуть чуть меньше, когда в расписании у воспитанников появились реальные занятия по физкультуре. В основном парни и девушки всё так же бегали вокруг корпусов, но иногда Шурик мог раздухариться и дать им разминку, а то и правильные движения кому-то поставить. В особенности они спелись с Гундруком: гоблин даже принимал у этой орясины какие-то индивидуальные зачёты по прыжкам со скакалкой и кульбитам на бревне. Один раз они специально устроили на бревне ледяную корку — Стёпа потом после них нос расшиб и очень переживал.

Но в основном Шурик всё так же проводил время в койке и кемарил — свары Лукича и Маратыча не занимали его нисколько. Это был мой самый молчаливый сосед. Если не считать его храпа!

Таким образом, всю неделю я носился словно белка в колесе. Едва успел передать через любезную Татьяну Ивановну частное письмо опричному подполковнику Коле Пожарскому. Старый друг после всех моих злоключений от меня не отвернулся и продолжал деятельно интересоваться моей судьбой. Местным надзорным органам мы с ним оба не доверяли, поэтому переписка шла по неофициальным каналам обычной почтой, в обход цензуры господина Беломестных.

Преподавание! Лопнула батарея! Проверка контура! Воспитательные беседы! А задремлешь днем — тебя будит Маратыч, что-то передать Лукичу. А лично они не общаются.

Поэтому… Между моей беседой с Бугровым и визитом к Фёдору Дормидонтовичу Беломестных, начальнику нашего заведения, прошло время. И всю эту неделю я вертел в голове слова Никиты, который — как ни крути! — а был прав.

Толку-то от покрашенной спортплощадки? От «кулька», где теперь можно купить печенье? Да даже от доступа к финотчетности? То есть, конечно, всё это важно. Формирует у наших ребят привычку к самостоятельности и всё такое.

Но главного у них нет.

Свободы пускай не решать — понимать хотя бы, что вообще для них исправление. Они здесь — зачем? Потому что турник покрасить — дело благое, но вроде бы мы тут не по этому поводу собрались.

…Тук-тук.

— Кто там пришел, Немцов? Заходи давай!

Перешагивая дверь кабинета Федора Дормидонтовича, я был исполнен идей. Но…

— Почему холодно, как у пингвина в жопе, Немцов, а⁈ — встречает меня Дормидонтыч.

Действительно, в кабинете прохладно.

— На три градуса выше, чем в казармах, — отвечаю я, чувствуя укол досады.

Что ж он мне сразу пытается указать место, а? Меня подобными мелочами не пробить, конечно. Только вот я с серьезным разговором пришел! Но начальству, похоже, похрен.

— Ваше! — тут же орет Беломестных, — высокоблагородие! Понял? Ты чего, Немцов? Особенным себя возомнил? У нас тут незаменимых нет!

Ей-богу,