Сила Немногих - Джеймс Айлингтон

обитаемых комнатах я нашёл кое-что полезное, припрятанное там и сям. Одежда. Остро заточенный каменный нож с кожаными ножнами, который я заткнул за новый пояс. Пара наполовину полных бурдюков с водой — впрочем, я решил, что это неприкосновенный запас на крайний случай. Понятия не имею, будет ли содержимое безопасным для питья спустя столько месяцев — особенно с учётом источника.

Вдвойне неприятно было рыться в личных вещах людей, которых я видел умирающими. В какой-то момент мне показалось, что я нашёл тунику получше — но она оказалась слишком маленькой. Я бережно положил её обратно. Детей здесь было немного, и единственным, кому она могла бы подойти, была Нофрет.

Я грустно огляделся в тёмной комнате. Ужасное место для жизни вообще — но для ребёнка, должно быть, настоящий кошмар. Мрачно, темно, пусто, и единственным волнением служил леденящий призрак Собирателей со всем, что они с собой несли. Я снова вспомнил отчаяние девочки, не желавшей, чтобы я открывал дверь муталис, и внезапно принялся обыскивать комнату с особой тщательностью. Словно где-то здесь она спрятала весомый довод, который заставил бы меня отказаться от своего плана.

Но уже через несколько минут я встряхнулся. Одежду я нашёл ещё час назад. Свет снаружи угасал.

Я сжал кулаки, вышел и двинулся обратно к саду по всё более тёмному ущелью.

[]Хотя прошло несколько месяцев, путь к золотой двери помнился мне с неудобной ясностью. При входе в узкий лабиринт туннелей я зажёг факел — благодарный за его мерцающую защиту от стремительно наступающей ночи. Пробирался сквозь длинные тёмные коридоры из камня и обсидиана, и снова камня. Всего несколько поворотов, всего несколько минут. Ноги, ещё ноющие после недавнего, и отяжелевшие ступни делали путь бесконечным.

Задолго до того, как я мог увидеть конец, я его услышал.

Волоски на затылке встали дыбом от ощущения ритмичного пульса в костях. Шаги замедлились сами собой. Я приходил сюда много раз до нападения Собирателей. Закалял себя. И в каком-то смысле это помогло. Я не собирался бежать. Я владел собой. Тем более что после Дуата я был уверен: соприкосновение с этой чудовищной силой меня не уничтожит.

И всё же сейчас было куда хуже, чем тогда, при бегстве в город почти шесть месяцев назад; без смертоносного давления Собирателей за спиной этот звук пробуждал что-то первобытное, и я отчаянно пытался совладать с поднимающимися воспоминаниями. Гул. Гул. Навмахия стояла перед глазами. Невзирая на все ужасы, пережитые с тех пор, того же чувства ужаса мне больше не доводилось испытывать. Всеобъемлющего, беспомощного, удушающего в своей чистоте страха, который охватил сотни тысяч нас разом, когда мы наблюдали, как один человек превращает целые толпы в алую дымку в грохочущей тьме.

Но это — воспоминание. Воспоминание. Я не могу не думать об этом, но меня там уже нет. Меня там нет. Это — боль прошлого.

Я завернул за последний угол. Мерцающее изображение скрещённых посоха и цепа на золотой двери дробилось, расплывалось и вновь собиралось: то призрачно освещённое, то поглощённое тьмой, которую мой факел не мог пронзить. И снова я остановился. Смотрел. Пытался разобрать эти глифы, зная наперёд, что не смогу их прочесть.

Затем — ногти впились в ладони — шаг. Вставил факел в скобу на стене. Ещё один. Ещё. Ближе, чем когда-либо, и теперь это ощущалось как физическое препятствие, отталкивающее меня назад, — но я продолжал. Десять футов. Пять. Я видел затейливую позолоту на поверхности двери. Слова Нофрет кричали в глубине моего сознания.

Я стоял рядом. Рука нависала над мягким металлом. Мои пальцы мерцали и расплывались перед глазами. Дыхание резко участилось.

Я толкнул.

Мягкое золото оказалось горячим под ладонью — но не до боли, и оно не дрожало так, как дрожал каменный стилос на навмахии. Дрожь прошла по руке в момент соприкосновения с металлом.

Дверь затвердела, на мгновение замерла — а потом распахнулась от моего прикосновения. Тотчас дикое, лихорадочное мерцание вокруг неё возобновилось.

Я ждал, чувствуя, как бьётся сердце, не зная, что и думать. Но ничего не произошло. Я был жив. Невредим.

Я шагнул внутрь.

Комната по ту сторону была залита тёплым золотым светом и оказалась такой же огромной, как предполагала массивная дверь. Стены мягко сужались кверху, сходясь в острие высоко над головой; замысловато вырезанный потолок был пронизан мерцающим сиянием, вплавленным в узор и выделявшим рельефы, покрывавшие и его, и стены. Повсюду были выгравированы ещё золотые символы, искрящиеся и переливающиеся в этом свечении.

Это было бы красиво — если бы не то, как всё пространство колыхалось, подрагивало и, казалось, в любой момент грозило рассыпаться на части.

Помимо затейливой резьбы, в комнате есть лишь одна вещь, притягивающая взгляд. В самом её центре — опущенная ниже входа на четыре концентрических треугольника, вырезанных в камне ступенями, — располагался бассейн, окружавший и погружавший в себя длинный золотой алтарь. Хотя здесь всё сотрясалось с неистовой силой, вода была особенно взбудоражена — океан мерцающего, пульсирующего движения, рассеивавшего и дробившего отражённый свет наверху. Она мерцала эфирной энергией, от которой кружилась голова даже при мимолётном взгляде. Даже отсюда, в нескольких футах, громадная сила этой энергии — незримый грохот и скрежет вокруг меня — вызывала тошноту и дезориентацию. Сквозь воду с перерывами прорезались вспышки скрывающей черноты, и вода вместе со всем, что в ней было, исчезала в полном и абсолютном мраке меньше чем на миг, а затем возвращалась.

Наконец я приспособился, успокоился достаточно, чтобы понять: ящикообразное золото в бассейне было вовсе не святилищем. Оно было немного сужено, оформлено. И хотя сотни замысловатых узоров покрывали его бока, сверху красовалось лишь одно изображение — но поразительно детальное.

Мужчина. Глаза закрыты. Руки сложены на груди. Длинный золотисто-синий полосатый головной убор ниспадал ниже плеч.

Это был саркофаг.

Я нахмурился на него, осторожно обходя края бассейна. Я немало видел подобных в других гробницах Кабра — даже спал в одном — но никогда и близко не встречал ничего столь пышного. Из-под яростно вибрирующей воды надписи на нём ползли моему взгляду навстречу, словно живые.

[]Мне было любопытно — и насчёт него самого, и насчёт того, кого все демоны занесло быть погребённым здесь вот так, — при условии, что там вообще было тело, — но дело в том, что это не имело значения. Невосприимчив я к его воздействию или нет, я не собирался лезть по пояс в это. Разве что от отчаяния.

К счастью, я уже понял, что это был