Сила Немногих - Джеймс Айлингтон

придёт за мной, я не сдамся». Он сплёвывает в сторону. На тело Аэквы. Новая волна ярости сотрясает меня, я рвусь к нему, но его каблук держит меня прижатым к камню. «Люди погибнут, а потом погибнут ещё люди — потому что первых не было, чтобы защититься от Военного ведомства. Ты можешь даже обречь Катен на одного из тех претендентов. Так что если ты всё же придёшь за мной, это лишь докажет то, что я и без того знаю».

«Ты трус». Я хриплю это. Разум едва достаточно ясен, чтобы понимать: ему необходимо это услышать. Нужно слышать, как я беспомощно бушую, бросаю в него бессмысленные оскорбления. Молчание лишь спровоцирует его. «И ты ошибаешься. Никто не станет защищать Терция, который вот так нарушает Право рождения. Со своими союзниками».

Он смеётся. Хватает меня за тогу, поднимая так, чтобы видеть моё лицо. «Ты был в Катене последние недели, Телимус? Секстии охотятся на Септимиев и Октавов каждую ночь. Люди ценят теперь лишь одно — и это то же самое, что они всегда ценили. Как там говорится? Нужды многих всегда будут громкими». Он наклоняется вперёд. Крючковатый нос в дюйме от моего. «Но в конечном счёте значение имеет лишь сила немногих».

Он снова роняет меня, так что моя голова бьётся о камень. Чёрные глаза полны презрения.

Уходит.

Я ЛЕЖУ ТАМ МИНУТАМИ, НЕ В СИЛАХ ПОШЕВЕЛИТЬСЯ. БОЛЬ — ФИЗИЧЕСКАЯ И эмоциональная — сковывает меня. Чай Кадмоса притупляет агонию в ногах, но я всё равно её чувствую. Ничто не может заглушить боль от вида разбитого тела Аэквы, лежащего в нескольких шагах от меня. Она была здесь только что. Только что. Улыбалась, шутила со мной в угасающем послеполуденном свете. Солнце только что зашло.

В конце концов, знание о том, что сейчас происходит через улицу, вторгается в мои страдания, и я позволяю своей беспомощной, гноящейся ярости перелиться через него. Чтобы заставить себя сосредоточиться. Децим был прав: я мог бы приволочься туда, но с какой целью? Стражники не поверят, что человек, неспособный стоять, был прислан за заключённым. А применение силы — даже как Квинт против двух Септимиев — сейчас сопряжено с неопределённостью. Кроме всего прочего, они вполне успеют поднять тревогу, прежде чем я с ними справлюсь.

А если меня поймают, если меня остановят — тогда я не смогу добраться и до Эйдина.

Я снова ощущаю металлические доспехи под туникой. Месяцы непрестанных упражнений — единственная причина, по которой я не утратил там имбуирование. Они поглотили значительную часть удара, вероятно спасли меня от перелома позвоночника, когда Децим бросил меня в стену.

Децим, должно быть, предположил, что мои ранения, ужасные хотя они и есть, намного хуже. И он понятия не имел о моём Гармоническом имбуировании.

Я снова бросаю взгляд на Аэкву, горло снова сжимается. Просто игнорировать её кажется неправильным. Оставить её здесь.

«Прости меня», — шепчу я её разбитому телу.

Я закрываю глаза, загоняю горе вглубь за яростью и сосредотачиваюсь на том, как не позволить Дециму отнять у меня всё.

Если я хочу добраться до Ланистии, мне нужно уметь ходить.

Первая часть — самая неприятная. Я вытягиваю правую ногу, стараясь не слишком пристально смотреть на уродливый угол, под которым она выступает чуть выше лодыжки. Выстраиваю треугольные осколки вокруг верхней части ноги и обматываю ещё больше вокруг ступни.

Дыхание учащается, паника в предвкушении боли. Я делаю это быстро. Рычу, когда использую имбуированный металл, чтобы вправить ногу на место. Почти теряю сознание.

Рыдая, делаю то же самое с другой ногой.

Как только я заканчиваю, я самоимбуирую ноги; это не позволит сломанным костям внезапно выдержать мой вес, но укрепит окружающие ткани. Вспышка дополнительной боли — я чувствую, как мышцы насильственно выравнивают кости, — а затем относительное облегчение до тупой, злобной пульсации.

Проходят минуты. Выступающие бугры кожи на ногах исчезли, их сменили ужасающий отёк и стремительно наливающиеся синяки. Я отгоняю надвигающийся шок, дышу, дышу снова. Думаю. Кадмос когда-то заставлял меня читать тексты по катенанской полевой медицине — ещё до Академии. Там были схемы. Основанные на Воле устройства для Секстиев с ранеными конечностями, сконструированные так, чтобы они могли продолжать сражаться. Имбуируемые каркасы, не позволяющие ноге нести вес и распределяющие его по упряжи, чтобы обеспечить подвижность.

Медленно я пытаюсь построить нечто подобное.

Скоба вокруг каждой ступни и под ней — основание открытого металлического башмака, расположенное на долю дюйма ниже подошвы. Затем своего рода упряжь под мышками. Ещё одна — вокруг бёдер и талии. Гармоническая связь позволяет мне равномерно распределить вес по всей конструкции, и когда я самоимбуирую эти области, дискомфорт от металла, впивающегося в плоть, угасает до простого раздражения.

Постепенно, шатаясь, я подтягиваюсь на ноги, опираясь о низкую стену. Отпускаю её. Пошатываюсь.

Делаю осторожный шаг. Спотыкаюсь и тут же болезненно падаю, сдерживая клокочущий крик, когда ударяюсь о камень.

Нужно ещё три мучительно неловких попытки, прежде чем я смогу неуклюже пройти больше нескольких шагов без падения. Это, по сути, как ходить на костылях-ходулях, но на ходулях, которые я могу формировать и контролировать на детальном уровне. Движение, однако, получается естественным: так же, как с моей искусственной рукой, когда я освоил основы, поддерживать движение самодельных башмаков как будто настоящих ног не требует умственных усилий. Каждый шаг лязгает, когда железо касается земли, поэтому, убедившись, что это сработает, я перемещаю сандалии так, чтобы они лежали поверх металла и ступни. После того как они перевязаны заново — и с металлическим каркасом, скрытым под измазанной тогой, — поразительно, но никаких явных признаков того, что я использую что-то для помощи при ходьбе, нет.

Я продолжал тренироваться, понимая, что мне необходима уверенность. Десять минут. Двадцать. Получалось скверно. Проклятая боль там, где железо врезалось в кожу из-за необходимой плотности крепления, и в местах изломов. Оставалось лишь догадываться, каково пришлось бы мне, не будь я Квинтом с дополнительной защитой от чая Кадмоса. Всё это время я направлял свой клокочущий гнев на то, чтобы сосредоточиться на задаче. Только на задаче. Сдерживая перехватывающие дыхание судороги — не от боли, а от непрестанных взглядов на недвижимое, изломанное тело моей подруги. Каждый раз я едва не останавливался. Каждый раз мне хотелось одного — сесть рядом с ней, обнять её, попросить прощения и рыдать до тех пор, пока скорбь не иссякнет.

Но пока сумерки сгущались в ночь, я снова и