Сила Немногих - Джеймс Айлингтон

Тут я вижу это. Что-то в том, как он цедит слова — по спине пробегает настоящий холодок. Я вижу всю ту скорбь и ненависть, которые он скрывал при каждой нашей встрече, день за днём.

Прикован в темноте — так когда-то описывала это моя мать.

«Ланистия — моя подруга, Терций. Она моя подруга и не имеет никакого тактического значения, а если она в Саппере, они убьют её на всякий случай — мало ли, кому она цедирует». Вэк. Даже если бы он не держал Аэкву так угрожающе, я не могу придумать, как обойти его — не говоря уж о том, чтобы победить. Если он что-нибудь внушит, тогда, может, я смогу до этого добраться. Усвоить его собственную силу и обратить против него. Но он — самовнушаемый. Несколько месяцев назад я убедился, что не могу брать Волю напрямую от других людей, а оружие в моём распоряжении — металлические треугольники под туникой — разве что помнёт себя о него, заодно выдав меня. «Мне жаль. Мне жаль, что я не действовал быстрее во время навмахии. Мне жаль, что Иро получил ранение…»

«Иро мёртв». Бесстрастный голос Децима обрывает всё остальное, что я мог бы сказать. Замирает во мне — гулкая тишина. «Он умер три дня назад. Витаэриум не помог. Он просто перестал дышать». Кулак сжимается и разжимается. Слова звучат так спокойно, и всё же каждый дюйм этого человека кричит о боли и насилии. «Они знали, что так будет. Но я не мог пойти к нему. Не мог быть рядом, чтобы попрощаться, потому что у меня были. Обязанности».

Он смотрит на меня. Перехватывает хватку так, что рука ложится на голову Аэквы. «По крайней мере, я даю тебе возможность попрощаться, Телимус».

«Что?» Я замираю, поднимаю руку, видя внезапный ужас на лице Аэквы. Она бьёт его, пытается вырваться, но хватка на её голове крепка. Нет. Это испытание. Способ выжать из меня больше. «Чего бы ты ни хотел, Терций. Всё что угодно. Только скажи». Испытание или нет — я не стану рисковать.

«Я хочу вернуть своих детей», — тихо произносит Децим. «Или, за неимением этого, хочу, чтобы ты попрощался».

«Всё хорошо, Вис». Аэква дрожала. Перестала бороться — думаю, потому что это причиняло ей боль, не принося никакого результата. Но каким-то образом она всё же улыбается мне. «Всё хорошо. Что бы ни случилось, ни один из нас не может…»

Децим сжимает хватку.

Голова Аэквы проваливается внутрь.

Я просто стою. Ноги ватные, сердце остановилось, дыхание пропало. Хруст костей, а затем мерзкое чавканье. Этого не может быть. Лицо моей подруги смято между его пальцами. Тёмные прямые волосы — расплавленный пурпур в угасающем свете дня. Децим отпускает её. Стряхивает кровь и мозг с руки, пока её тело оседает на землю, не сводя с меня глаз.

Беззвучный крик. Я бросаюсь на него. Весь мой шок и ярость — узкий туннель, я не успеваю осознать, что делаю, пока это происходит. Я бью его по лицу, и он улыбается моей боли, пока мой кулак едва не разлетается в куски, столкнувшись с этим недвижимым препятствием. Я пытаюсь столкнуть его вниз за край, забывая, что двадцати с чем-то футов явно недостаточно, чтобы убить его. Он не сдвигается. Моя пульсирующая рука сжимает его горло. Он не моргает.

Затем он делает жест. Пренебрежительный. Пощёчина отбрасывает меня на десять футов в дальнюю стену, осыпая голову обломками. Лишь самовнушение спасает меня от смерти вместо боли.

Я с трудом поднимаюсь на ноги и снова бегу, замахиваюсь, сквозь слёзы в глазах, но он движется так, словно я ребёнок, уклоняется от удара, а затем хватает меня за плечо. Он держит меня на весу, ноги болтаются в воздухе, так что моё лицо оказывается вровень с его. Бездушные глаза изучают мои.

«Ты думаешь, твои дети гордились бы этим?» Слова вырываются с трудом. Единственное, чем я могу причинить ему боль, прежде чем умру. «Боги. Теперь я вижу тебя таким, какой ты есть, Децим, — радуйся, что я позаботился о том, чтобы у них никогда не было такой возможности».

Я вижу, как это попадает в цель, хотя он старается скрыть. Подёргивание губы. Укороченное дыхание, дрожащий выдох. Я смотрю на него дерзко. Не буду сгибаться перед этим человеком.

Он бросает меня на землю и, прежде чем я успеваю пошевелиться, хватает мою левую ногу ниже колена обеими руками.

Я кричу, когда он ломает её.

Децим спокойно опускает перекошенную конечность, несмотря на мои судороги без труда удерживает правую ногу и делает то же самое. Я корчусь, стону и пытаюсь отползти, но он ставит один сапог мне на спину.

«Я оставлю тебя здесь, Телимус. Вот так». Его голос одновременно разговорчив и совершенно мёртв. «Может, ты и доползёшь до улицы своей единственной рукой, но даже если так — этой ночью ты не сможешь спасти никого в той тюрьме. Ты уйдёшь, или тебя уберут, и ты будешь знать, что происходит — по мере того как это происходит». Он смотрит на меня, пока я плачу. О том окровавленном и сломанном, что я вижу краем взгляда. Об агонии, которую чувствую. О Ланистии, Эйдине и обо всём этом бессилии. «И тогда ты поймёшь, каково было мне. Ты поймёшь, какое влияние ты оказал на мою жизнь».

Я едва соображаю. Хочу задеть его, осыпать оскорблениями, сделать хоть что-нибудь. Ярость почти душит меня.

Но какая-то далёкая часть разума кричит мне заткнуться. Не знаю — это страх, расчёт или и то и другое. Но Децим не знает о чае, притупляющем боль до просто невыносимой, а не парализующей. Он не знает о Карнифексе и Усвоении. Я мог бы спровоцировать его убить меня, и часть меня этого хочет — просто потому что ярость жаждет выхода.

Но мои другие друзья тоже мертвы. Поэтому я плачу и позволяю ему видеть меня полностью сломленным — именно таким, каким он хочет меня видеть. Таким, каким я почти, почти и являюсь.

«Интересно будет посмотреть, что ты расскажешь всем. Потому что даже если ты думаешь, что сможешь убедить Управление в том, что здесь произошло, — попытаешься ли ты? Будешь ли ты продолжать быть эгоистом и жертвовать жизнями тысяч? Ты знаешь, что Религия встанет на мою сторону. А если кто-то