Гиблый уезд - Владимир Евгеньевич Чернявский

– Мне жаль… – Флавий упал на колени возле распростертого тела.

Иван моргнул, перевел взгляд на Флавия и неожиданно улыбнулся.

– Ты, пан, репу любишь? – прохрипел он.

В горле его забулькало, с уголка губ по подбородку потекла струйка крови.

– При чем тут репа? – Флавий сглотнул, сдерживая подступающий слезный ком. – С детства ее не ем.

– Добрэ… – протянул Иван едва слышно, – Вот и не ешь… Лучше мышке отдай… От горошины рожают бабы… Остальные… Растут… – Взгляд его помутнел, он всхлипнул и затих.

* * *

Солнце выкатилось в зенит, но его тепло уже не прогревало землю. В воздухе витал влажный запах осени. Пожелтевшие листья срывались с веток и обреченно парили над хутором. Флавий нашел две доски и скрепил их гвоздями. Выкопал под старой вишней яму и перетащил в нее тело Ивана. Перед тем как засыпать могилу, Флавий прочитал, как мог, по памяти заупокойный чин. Закидал яму землей и воткнул в земляной горб самодельный крест.

«Обязательно вернусь и поставлю гранитный памятник», – пообещал он себе. Спустился в силки и под истлевшей рыбацкой сетью отыскал убившую зверя горошину. Спрятал ее в жестяной футляр.

В разрушенном хлеву взвыла Хивря. Флавий поморщился и побрел к ней. Баба всхлипывала, слезы обильно текли по ее щекам.

– Чего мне не жилося? – запричитала она. – Зачем Касьяну клялася?

– Теперь ты свободна от клятвы. – Флавий не нашел для Хиври других слов утешения.

Он развязал ее и предоставил самой себе, сам же вышел за ворота и привел с выпаса пегую кобылу. Пока впрягал ее в телегу, она вздрагивала и испуганно косилась на развалины хутора. Флавий кинул на солому походный мешок и кое-что из найденной одежды, оставшейся от горошкиных сынов. Мундир его совсем изорвался.

– Но-о! – выкрикнул Флавий, забравшись на облучок.

Лошадь фыркнула и побрела к воротам. Хивря понуро сидела на бревне у разбитой хаты. Если бы Флавий случайно встретил эту старуху, то ни за что бы не узнал в ней некогда властную хозяйку хутора. «За все надо платить, – подумалось ему. – Пора убираться отсюда… Давит это место».

И вправду, чем дальше он отъезжал, тем легче дышалось, будто в груди таяла ледяная пробка. Флавий подгонял лошадь, покуда усталость не взяла свое и он не начал клевать носом. Пришлось свернуть в небольшую рощицу возле покрытого ряской пруда и сделать привал. Флавий забрался в телегу, положил мешок с вещами под голову и мгновенно уснул.

* * *

Ледяные брызги летели в лицо. Парус раздуло пузырем, карбас на саженных волнах бросало из стороны в сторону. Флавий уперся ногами в шпангоут, руками вцепился в тросы. Борода и усы его и покрылись льдом, но от дикого холода спасал поморский совик из тюленьей кожи, меховые перчатки и шапка с длинными, в локоть, ушами из шкуры молодого оленя.

Флавий будто раздвоился. Он знал, что спит в телеге на берегу пруда, и одновременно в чужом теле, более взрослом и крепком, несся по волнам в карбасе. Человек, которым он стал, неотрывно смотрел на нос судна. Там, держась за ванты, стояла мать в таком же, как у него, тюленьем совике. Казалось, качка и холод ее не волнуют. Шапка сброшена, с непокрытой головы к поясу спускаются две тугие русые косы. Волосы схвачены обручем, на ветру развеваются медные рясны.

Мать, вытянув шею, пела. Из-за дикого рева ветра до Флавия долетали лишь отдельные фразы: «…укажи дорогу…», «…расступись океан…». Волны накатывали одна за другой. Пенные брызги водопадом летели во вцепившихся в такелаж матросов-поморов. Рулевой правил на север – к закрывшей горизонт стене из тумана. Такого густого и плотного, что казалось, небо опустилось к воде вместе с облаками.

Голос матери стал настойчивым и призывным. В руке ее что-то блеснуло. Флавий сощурил глаза и рассмотрел медную рыбину с зубастой пастью. Мать подняла ее на бечевке над головой, та заметалась и вдруг замерла, будто схваченная чьей-то невидимой крепкой рукой. Ветер завыл с новой силой. Через стену тумана, куда указывала хищная морда рыбы, прошла вертикальная темная полоса – туман там редел и таял, образуя широкий проход. В конце него горело синевой чистое, без облачка, небо. Под ним волны бились о крутой берег острова. Граненые каменные плиты громоздились одна на другую, будто сваленные в кучу неловкой рукой великана…

Флавия разбудили громкие лягушачьи трели. Квакши облюбовали берег пруда и закатили концерт. Солнце зависло над горизонтом. Тени деревьев кривыми колбасами растянулись по земле. Флавий с силой растер лицо, прогоняя остатки сна. Он разделся догола и залез в воду. От холода свело судорогой пальцы, но он все же вымылся. Пучками сухой травы растер докрасна тело. Чистая Иванова сорочка пришлась впору. Флавий заправил в сапоги шаровары, подпоясался кушаком, поверх надел ремень с несессером, натянул жупан, нахлобучил на голову каракулевый клобук. Истрепанный мундир вместе с дорожным плащом кинул в телегу.

На березе не ко времени ухнул сыч. Флавий цокнул языком и хлестнул вожжами по крупу лошади. Если повезет, к середине ночи доберется до места. Через пару часов дневной свет померк, уступив власть луне и звездам. Теплая ночь пахла сыростью и пряным поздним цветением. Кобыла бодро трусила вперед, позвякивая упряжью. Скрип колес разносился над окрестными полями, телега тряслась и подпрыгивала на ухабах.

Мысли текли, неторопливо сменяя друг друга. Минула всего пара месяцев с приезда Флавия в Кобеляки, а кажется – пролетели годы. В призрачном прошлом он хотел стать настоящим ученым, разить суеверия линейкой и циркулем, хранил верность Анне. Теперь же орудует волшебным горохом против сказочных тварей и жаждет встречи с цыганкой из табора. Что бы на это сказал отец? Флавий представил родителя, сидящего за столом в кабинете: слегка наклоненная голова, с укором сощуренные глаза. «Тебя рядом не было!» – Флавий заерзал на облучке и тут же устыдился своей мысли. Отец не виноват в их разлуке. Нахлынувшая злость сменилась горечью.

– Пошла! – выкрикнул он, торопя перешедшую на шаг кобылу.

К рассвету горизонт на востоке окрасился розовым. Воздух просветлел. Придорожная трава блестела от росы, в небе свистел жаворонок. Флавий дернул вожжи и поднялся на облучке. Впереди тянулась покрытая ряской равнина, рассеченная надвое блеклой полоской дороги. Знакомая кривая сосна торчала в четверти версты от телеги. Флавий спешился и зашагал вдоль кромки болота.

У сосны он сбавил шаг. Зеленая жижа едва заметно колыхалась, то и дело вспучиваясь