Царица острова Кабос - СИрения

— Проснись, любимая, — его шепот был теплым и бархатным.

Она открыла глаза и утонула в темной глубине его взгляда. Он поцеловал ее, и этот поцелуй был не просто пробуждением, а возрождением. Его язык, встретившись с ее языком, разжег в груди знакомый, всепоглощающий огонь. Она инстинктивно закинула ногу на его бедро, приглашая, открываясь. Его рука скользнула вниз, и умелые пальцы нашли ту самую чувствительную точку, что заставила ее вздохнуть и выгнуться. Волны наслаждения, горячие и влажные, начали растекаться по ее телу. Другая его рука сжала ее сосок, перекатывая его между пальцев, и острое, сладкое желание пронзило ее. Она застонала, уже полностью отдаваясь ему.

Он навис над ней, и его член, твердый и властный, вошел в нее, заполняя до предела. Чувство полного обладания вырвало у нее крик, который потонул в его губах. Он двигался с силой и нежностью одновременно, и с каждым толчком волны удовольствия накатывали все сильнее. Он подхватил ее ноги, закинув их себе на плечи, погружаясь еще глубже. Арсея чувствовала, как вершина приближается, и когда его пальцы, вновь коснулись самой чувствительной точки, мир взорвался в вихре ослепительного оргазма. Ее тело содрогнулось, и он, с глухим стоном, излился в нее, наполняя теплом.

Они лежали, тяжело дыша, сплетенные воедино. В воздухе пахло кожей, страстью и любовью.

— Я люблю тебя, — прошептал он, прижимаясь губами к ее виску. — Я не смогу жить, если тебя не будет рядом.

— Любимый... — ее голос дрожал. — Мне никогда не было так хорошо.

— Конечно, — в его голосе вдруг прозвучала горькая нотка. — Тебе есть с чем сравнивать. Ведь у тебя целый гарем мужчин, жаждущих твоей постели.

— Ты будешь первым среди них! Я никого из них не люблю!

— Тогда зачем они?! Распусти гарем, и я докажу, что одного меня тебе более чем достаточно! — в его словах впервые прозвучала требовательность, рожденная отчаянием.

— Я не могу... — тихо, почти неслышно, ответила Арсея. — Это традиции моего народа. Закон.

— Значит, наша любовь ничего для тебя не значит? — он отстранился, и в его глазах вспыхнула боль. — Я никогда не соглашусь быть «одним из»! Делить твое тело с другими — это выше моих сил!

— Но я же клянусь, я не притронусь больше ни к кому!

— А они? Они здоровые самцы, Арсея! Они будут бороться за твое внимание, за место в твоей постели! И в конце концов ты уступишь, уступишь долгу, традиции... Я не смогу на это смотреть! Я лучше убью их всех! Или уйду и умру в одиночестве от этой боли, но не буду делить тебя!

— Нет! — вскрикнула она, хватая его за руку. — Я не могу без тебя! Поедешь со мной! Я обещаю, я найду решение!

— Прости, любимая, — его голос стал твердым, как сталь. — Но пока ты не решишь этот вопрос, я не поеду. Я лучше наймусь в легионеры и сложу голову на чужбине, чем буду ежедневно умирать от ревности, глядя, как другие мужчины толпятся вокруг тебя.

— Эней, умоляю... — она прижалась к его губам, пытаясь в поцелуе вернуть ту легкость и страсть, что были минуту назад. — Не злись на меня. Я люблю только тебя!

Их примирение прервал стук в дверь. Вошли рабыни с утренним туалетом и фруктами. Арсея, смывая с тела следы их бурной страсти, чувствовала тяжесть на сердце.

— Я схожу к сестре, — сказала она, накидывая тунику. — Недолго.

— Хорошо, — он лежал, уставившись в потолок. — Но поспеши. Хочу провести с тобой каждую минуту до отъезда. Чтобы ты вспоминала меня... в своем гареме. — Последние слова прозвучали с горькой насмешкой.

Она, не отвечая, чмокнула его в щеку и выскользнула из комнаты.

Клеопатра уже сидела перед зеркалом, пока рабыни возились с ее прической.

— Доброе утро, сестра! — сказала она, уловив в зеркале встревоженное лицо Арсеи. — Что-то случилось? Ты выглядишь расстроенной.

— Доброе... А где Цезарь?

— Уехал ночью. Провинциальные дела. Не думай, что он страстный любовник, — усмехнулась Клеопатра. — Его больше волнуют карты военных походов и речи в Сенате. Но не переживай за меня, в его отсутствие скучать не придется.

— А ты не боишься, что он узнает?

— Какие доказательства? Нет тела — нет дела. Яд решает многие проблемы.

— И тебе не жалко их?

— Они сами идут на это, — холодно парировала Клеопатра. — А теперь хватит о моих делах. Я вижу, твои мысли далеко.

Арсея с облегчением выложила все: о своей любви, о категорическом отказе Энея быть частью гарема, о своем страхе его потерять.

—...а послезавтра я уезжаю, — закончила она, чуть не плача. — Как мне убедить его поехать со мной?

Клеопатра внимательно выслушала, ее взгляд стал проницательным.

— А ты сама чего хочешь? По-настоящему?

— Я... я хочу быть с ним. Только с ним. Но я не могу изменить закон!

— Дорогая моя, — Клеопатра повернулась к ней, отстранив рабынь. — Ты скоро станешь царицей. Царицы не подчиняются законам — они их пишут. Власть — это и есть право менять правила.

— Но я стану царицей только после... после смерти матери. А я не хочу этого даже ради Энея!

— Боги! Я не к тому! — Клеопатра обняла ее. — Я говорю о твоей будущей силе. А пока... пока я могу предложить тебе иное решение.

Она открыла изящную шкатулку и достала маленький пузырек с изумрудной жидкостью.

— В ночь перед отъездом, дай ему это. Пять капель в вино. Он уснет глубоким сном. Спать будет несколько дней. Когда проснется, будет в забытьи. В это время его нужно будет кормить и поить, а потом снова дать снотворное. И так — пока ваш корабль не отойдет от берега. Когда он окончательно придет в себя, что-либо менять будет уже поздно.

Арсея смотрела на пузырек, как завороженная. Внутри нее боролись любовь, страх и отчаяние.

— Это... единственный выход? — прошептала она.

— Это — способ не упустить того, кого любишь, — мягко сказала Клеопатра. — Иногда судьбу нужно подтолкнуть.

Арсея медленно взяла пузырек. Стекло было холодным в ее горячей ладони. Она спрятала его в складках пояса, чувствуя, как тяжесть решения давит на нее.

— Спасибо, сестра, — голос ее был безжизненным.

— А теперь иди, — Клеопатра нежно подтолкнула ее к двери. — И постарайся провести эти два дня так, как будто никаких завтрашних проблем не существует. Подарите друг другу радость.

Арсея кивнула и вышла, не в силах избавиться от ощущения, что только что переступила невидимую грань. Пузырек в ее поясе жег кожу, как раскаленный уголь, напоминая о цене, которую, возможно, придется заплатить за любовь.