Краснокнижные вампиры - Дарья Юрьевна Эпштейн

пузырьком. Проснулся Алишер. Он вышел, как обычно, в футболке с логотипом клуба единоборств, в который ходил, когда был человеком, и оказалось, что тот из рабочих, что был помладше, сейчас занимался именно там. Они болтали и смеялись, обсуждая общих знакомых, а потом Алишер помогал им закончить работу. Когда все было готово и пришло время уходить, ребята пожали друг другу руки и обменялись контактами.

Алишер сиял. Он налил себе крови из пакета и вернулся к столу.

– Они предложили мне с ними работать. Сказали, что можно по вечерам.

Юрий Вадимыч ухмыльнулся в усы:

– А они вообще поняли, что ты вампир, а?

Алишер отхлебнул из кружки:

– Поняли. Им без разницы, если я умею работать. А я умею.

Улыбка куратора стала еще шире. Он посмотрел на Асю, и та кивнула в ответ. Кажется, все действительно было не так уж плохо.

В то же самое время Иван поднимался по ступенькам пятьдесят пятого отделения полиции. Он точно знал, что Михаил Васильевич сегодня будет там и что он задержится допоздна. Как, впрочем, и почти каждый день. Полицейский сидел за столом и, когда Иван вошел, молча указал ему на стул. Вампир сел.

– Я вас ждал, – сказал Михаил Васильевич. – Так и знал, что вы не усидите на месте.

– Как-то не получается, – ответил вампир и чуть улыбнулся.

– Что вы хотите? Чтобы я рассказал вам, как продвигается дело? Особенно никак. Наша рабочая версия – ограбление. Но ведь вы с ней не согласитесь, правильно?

Иван внимательно посмотрел на Михаила Васильевича. Лицо следователя старательно ничего не выражало, только уголок его губ чуть дрогнул на мгновение.

– Вы тоже в это не верите, – понял вампир. – Что у нее украли?

– Поймите, у меня нет никаких оснований в это не верить. – Михаил Васильевич поднялся и заходил по кабинету. – Одинокая девушка на набережной – идеальная мишень для вора. А то, что он в итоге ничего не взял, даже очень дорогие золотые серьги, может говорить о панике. Например, он не хотел ее убивать. Убил – и испугался. Такое бывает.

Он повернулся и многозначительно посмотрел на Ивана.

– Видите, у меня нет никаких официальных причин продолжать расследование в другом ключе. Некоторые вообще могут подать на меня жалобу. Сказать, что я наношу им психологическую травму. Добиваю в тяжелый момент.

Иван медленно кивнул:

– Это неприятно.

– Именно. И я никак не могу им возразить. Надо мной, к сожалению, тоже есть начальство, и если такая жалоба попадет туда, у меня окажутся связаны руки. Без доказательств, без подозрений…

– Понимаю вас, – протянул Иван. – Очень жаль, что вы не можете делиться материалами дела с посторонними. Хотя бы фотографиями с места убийства.

Михаил Васильевич всплеснул руками. Он снова сел за стол и спрятался за широким монитором. Его руки потянулись к мышке, совершенно автоматически.

– Ни в коем случае! – сказал полицейский. – Вы же понимаете. Категорически запрещено. Даже если вы случайно что-то увидите на мониторе, – он щелкнул клавишей, – это уже будет грубым нарушением тайны следствия.

– Вы очень добросовестный человек, – сказал Иван.

Он смотрел в сторону.

– Сам иногда от этого страдаю, – вздохнул полицейский. – А сейчас простите меня, я ненадолго отлучусь. Возраст, знаете. Желудок уже не тот.

Михаил Васильевич вышел. Иван перелетел через стол. Никто и никогда не фотографировал монитор с такой скоростью.

– Посмотрите сюда. Видите?

Аня и Эсмеральда склонились над смартфоном Ивана. На мониторе чернела фотография тела. Аня завела ладонь за спину и сжала в кулак. Иван не хотел ей этого показывать, но она настояла и теперь начала об этом жалеть.

– На ней кроссовки, – сказал вампир. – На охоте она была в сапогах. Значит, она все-таки зашла домой перед тем, как идти на набережную.

Женщины переглянулись.

– Кроссовки значат не только это, – протянула Эсмеральда.

Иван посмотрел на нее с немым вопросом.

– Смотри, – Аня показала на подол платья. – Оно очень длинное, да? Немного не на ее рост, но если с каблуками, то еще ничего. В кроссовках же она просто топчет юбку ногами.

– Так, – сказал Иван. – И что?

– Ни одна девушка сознательно не наденет кроссовки с таким платьем, – пояснила Эсмеральда. – Это значит, что она пришла домой, сняла сапоги, но не успела переодеться. Случилось что-то, отчего она выбежала из дома, натянув на автомате ту обувь, в которой ей удобнее. Что-то ее напугало. Или расстроило.

– Или она вдруг что-то вспомнила… – протянул Иван.

Но девушки дружно замотали головами.

– Нет. Тогда бы она дала себе время сменить платье, – сказала Аня. – Здесь было что-то…

Она щелкнула пальцами.

– Резкое, – подсказала Эсмеральда. – Вроде ссоры.

Они подняли головы от телефона и обменялись взглядами. Все трое подумали об одном и том же. С кем она могла поссориться, если ее родственники были в опере?

– Марина была очень тихой. Такой тихой, что иногда казалось, что ее вовсе нет в комнате.

Катя и Иван шли по осеннему парку. Парк был поблизости от Катиного дома – после нападения на Заповедник ей запрещали уходить далеко. Чудо было, что ей вообще разрешали куда-то выходить. Катя и ее друзья обвинялись в предумышленном поджоге, и, как объяснили в полиции, только то, что у вампиров не было правового статуса, спасло их от более серьезных обвинений. Сейчас все шестеро ждали суда и надеялись, что им повезет и дело закончится всего лишь огромным штрафом, а не тюрьмой.

Когда Иван позвонил и предложил поговорить, Катя сперва испугалась, но потом согласилась. В конце концов, если бы вампир хотел ей навредить, он сделал бы это еще тогда, в обугленной детской. Сейчас ей было больше стыдно перед ним, чем страшно.

Этим вечером дождя не было, но мелкая морось висела в воздухе и заставляла ежиться от холода. Красные и желтые листья покрывали землю, их кромки влажно блестели в свете фонарей и напоминали осколки елочных игрушек.

– В то же время, стоило только с ней заговорить, она как будто включалась и говорила что-то действительно интересное. Я имею в виду, что… – Катя замялась, подыскивая слова. – Люди редко говорят что-то такое. Обычно мы несем чушь, чтобы заполнить паузы или порисоваться. Просто для того, чтобы поговорить, как будто молчать – это что-то неприличное. А Марина говорила тогда, когда ей хотелось что-то сказать, по-настоящему сказать. Она, кажется, просто и не умела по-другому.

Они дошли до детской площадки, которая в это время стояла пустой и мокрой. Катя села на веревочные качели.

– Марина рассказывала что-то о себе? О своем прошлом? – спросил Иван.

– Очень мало. Только то, что она когда-то жила в деревне, а теперь здесь, с дядей и тетей.