Империя Лотоса - Таша Сури

плача и капризничая, как это часто бывало в самые темные часы, он не стал сопротивляться, когда Прия прижала руку к его волосам и заставила его замолчать. — Я уложу ее, — сказала Прия. Он возразил один раз, только один, а потом погрузился в глубокий сон.

Под его глазами были глубокие тени. Он был слишком молод для такого бремени.

Прия рассказала Падме нелепую сказку, чтобы успокоить ее — что-то про птиц в сапогах. Падма была слишком мала, чтобы заботиться о том, имеет ли эта сказка смысл, не так ли? Прия надеялась, что да.

Когда это не помогло, Прия отвлекла Падму, вырастив цветы на своих ладонях и позволив Падме рассмотреть их, пока ее неуклюжие пальчики искали очертания лепестков и корней. Падма серьезно хмурилась, глядя на них, и выглядела забавно, с ее растрепанными от сна кудряшками. Затем она начала вырывать цветы и упорно разминала то, что от них осталось, в кашицу.

— Разрушительно, — ласково пробормотала Прия и почувствовала в своем голосе отголосок любви Бхумики к ее ребенку.

Волна горя, обрушившаяся на Прию, не давала ей уснуть еще долго после того, как Падма снова заснула у нее на коленях.

Приближались париджатдвипаны. И несмотря на то, что она и Ганам организовали патрули, распределили оружие, опустошили запасы махала, забрав все, что имело острый конец и чем можно было метнуть, Ахиранья не была готова к могуществу империи.

Им нужна была сила, которую мог дать только Мани Ара.

Мысль о том, что огонь и стрелы коснутся ее народа, приводила ее в отвращение.

Она сняла корону-маску с высокой полки, где спрятала ее.

— Если кто-нибудь из воинов будет искать меня, скажи им, чтобы они пошли к Ганаму или Критике, — сказала Прия, чувствуя, как волны силы маски омывают кончики ее пальцев. — Мне нужно идти к Хиране.

Пока камень Хираны раскрывался по ее велению, Прия надела корону-маску. Она протянула свое сознание в зелень, ощущая каждый сантиметр своего дома: каждый корень и колышущуюся ветвь, ползающих и снующих под землей насекомых, неустанно превращающих ее в новые формы.

Бессмертные воды лежали перед ней. Прия шагнула на свою темную дорогу и пошла к ним.

На мягкой земле, окаймлявшей бессмертные воды, Прия опустилась на колени и помолилась. Она делала это молча, сложив руки. Медленно дыша, она погрузилась в сангам в своем уме. Она проникла сквозь реки зеленого и красного золота к Мани Ара, всегда к Мани Ара.

Она не знала, сколько времени простояла там.

Боль пронзила ее кожу. Она рефлекторно прикусила язык от ее остроты — от того, как она обрушилась на нее волной, расходясь от черепа наружу.

Она сорвала с лица корону-маску и посмотрела, как цветы рассыпаются по полу. Она прикоснулась к лицу и почувствовала, как под кожей начинают пробиваться новые цветы.

Черт.

Как она выглядела? Она уже не знала. О, она видела ужас на лицах людей, и благоговейный трепет тоже. И до сих пор ей удавалось более или менее игнорировать все это. Но если она становилась еще более чужой...

Это был глупый порыв, но она не сопротивлялась ему; она подползла на коленях к краю бессмертных вод и заглянула внутрь.

Вода синела. Она не должна была отражать ее, как зеркало, но когда она прижала руки к светящейся поверхности, вода замерла и потемнела, превратившись в серебряную пленку.

Прия встретилась взглядом со своим отражением.

Она не была тщеславной. Никогда не была. Она знала, что у нее кривой нос и ничем не примечательное лицо, что она маленькая, сильная и не особенно красивая.

Но ей никогда не было нужно и не хотелось быть красивой. Она чувствовала себя комфортно в своей плоти.

Она думала, что приняла то, как изменилась. После того, как это произошло — после Малини — она шла домой к Ахиранье с цветами, растущими у ее ног, и соком, сочащимся из ее кожи, и с лепестками, падающими с ее волос. Но женщина, которую она видела перед собой...

Она не была гнилой. Это было ясно. В гнили было что-то жестокое и извращенное. То, что стало с ней, выглядело... естественно. Как будто это было ее частью.

Ее волосы были все еще прямыми, но в них были вплетены темные листья. Ее глаза были все еще ее глазами, но в белом цвете были зеленые вкрапления — осколки, похожие на водоросли, которые рассеивались, когда она сильно моргала, а затем снова появлялись.

На ее лице, в тех местах, где кости были ближе всего к коже, лежали тонкие узоры из цветов — маленьких бутонов бледно-розового и темно-красного цветов. Они сдвигались, когда она напрягала челюсть, увядая, а затем расцветая, когда она заставляла себя улыбнуться.

Она выглядела почти как одна из якш. Почти.

Она прикоснулась кончиками пальцев к шее. Ожог все еще был ярким, синеватым шрамом на ее темно-коричневой коже. Возможно, ее кожа блестела, как кора дерева или земля, и, возможно, ее губы были цвета раздавленного цветка, но этот шрам был полностью плотским, полностью человеческим.

Несколько раз ей снилось, как Малини обожгла ее. Отчаянные движения рук.

Боль и запах собственной плоти. Теперь, когда она прикасалась к шраму, она ничего не чувствовала. Кожа была безжизненной.

Ее отражение моргнуло, и от него отлетели лепестки ноготков, золотые слезы. Но глаза Прии были сухими. Она прикоснулась пальцами к щеке и ничего не почувствовала.

Саженец, прошептало ее отражение.

Прия глубоко вздохнула и надела на лицо корону из священного дерева, снова скрыв свою кожу.

— Якша, — ответила она.

Мани Ара.

Прия вышла из Хираны на яркий солнечный свет и в море паломников. Они расступались, пропуская ее. Многие кланялись.

Она не смотрела на них. У нее не было на то желания. Они были для нее ничем. Море лиц. Море плоти.

Она не была такой, как они.

Некоторые стражники из махала собрались, ожидая ее. Впереди стоял Ганам, одетый для битвы, с косой за спиной. Увидев ее, он широко раскрыл глаза. Но больше никаких признаков удивления не проявил. Быстро опустив голову, он поклонился, как и паломники.

— Старейшина Прия, — сказал он. — Мы готовы.

Она сглотнула. Трудно было найти слова.

— Я буду сражаться здесь, — сказала Прия. Ее голос был хриплым.

Он кивнул в знак понимания. Ее оружием была ее сила. Не клинок, а то, что таилось внутри нее.

— Мы надеемся на вас, Высшая Старейшина.

— Да, — ответила она. Она знала, что сказала бы больше, если бы чувствовала себя более собой и не была такой