Северная сага. Медвежья доля - Вячеслав Калинин

— Все может быть, — философски заметил Торир, а потом неожиданно громко чихнул. — А может мать Агвида была хульдрой7?

— Интересно было бы повстречать такую, — мечтательно проговорил Эйвинд. — Говорят, что хульдры — настоящие красотки!

— Ага, повстречаешь, влюбишься и уведет она тебя в свое лесное жилище навсегда! — поучительно проговорил Торир. — И попрощаешься ты тогда со всеми остальными женщинами навсегда, не видать тебе их больше!

— Не-е-е, я на такое не согласен, мне много женщин нужно! — немедленно пошел на попятную Эйвинд. — Зачем мне одна, да еще и с коровьим хвостом⁈

Смех прокатился по лагерю. Но в этом смехе была доля истинной веры в чудеса — северные люди верили в лесных духов, в домовых, в великанов, в йотунов, и эта вера не была пустым суеверием. Она была частью их мира, такого же реального, как меч в руке.

Рюкис не участвовал в разговорах. Он сидел в стороне от костров, там, где кончался свет и начиналась тьма, и жевал лепешку, медленно, вдумчиво, как волк, который знает, что добыча может появиться в любую минуту. Глаза его были полузакрыты, но он видел все — каждое движение на опушке, каждый шелест, каждый разрыв в тишине.

«Птиц нет, — снова подумал он. — Уже час, как нет птиц. Значит, кто-то ходит в лесу. Кого-то они боятся».

Рюкис не торопился. Опытный следопыт знает: страх — плохой советчик. Сначала нужно проверить, потом думать, а уже потом действовать. Он поднялся бесшумно, так, что даже сухой лист под его подошвой не хрустнул, и скользнул в темноту, в сторону от лагеря, где к воде подходила полоса влажного песка.

* * *

Песок здесь был мелкий, светлый, и на нем, как на пергаменте, отпечатывалось все: следы куликов, что кормились у воды; борозды от проползшей водяной крысы; вмятины от капель, падающих с нависшей ивы. Но Рюкиса интересовало другое.

Он нашел их примерно в сотне шагов от лагеря.

Следы были свежие — час, может быть, два. Отпечатки сапог. Не лаптей, не кожаных поршней, а именно сапог — тяжелых, усиленных двойной кожаной подошвой. Рюкис опустился на корточки и долго рассматривал один отпечаток, самый четкий. Носок широкий, округлый — такие сапоги носят пешие воины, которые много ходят, а не сидят в седле. Подметка крепко, на совесть, прошита двойным швом, и стежки отпечатались на песке.

«Не разбойники, — подумал Рюкис. — У разбойников обувь хуже. Это воины. Дисциплинированные. Идут цепочкой, один за другим, следы почти не оставляют. Эти следы — случайные, воин оступился».

Рюкис поднял голову и посмотрел вдоль берега. Следы шли не прямо, а петляя, прижимаясь к самой кромке воды. Там, где песок тверже, следы почти незаметны — легкая вмятина, которую не разглядит неопытный глаз. Но Рюкис видел. Он видел, как сапог ставили осторожно, чтобы не производить шума. Эти люди умели ходить осторожно. Но не настолько осторожно, чтобы обмануть лесовика.

«Сколько их? — прикинул он. — Один? Два? Нет, слишком много отметин вижу. Четыре? Пять?»

Рюкис, еле дыша, двинулся по цепочке следов в обратную сторону — туда, откуда они пришли. Следы вывели его к кустам орешника, росшим в двадцати шагах от воды. Здесь песок кончался, начиналась трава. И здесь Рюкис нашел то, что искал.

Следы вели в кусты. Но в кустах они рассыпались — уже не один человек, а несколько. Трава была примята в разных местах, образовывая небольшие «гнезда», где люди лежали, смотрели, переговаривались шепотом. Одна ветка орешника была сломана — не до конца, а надломлена и отогнута. Слом был свежий: внутри белый, влажный, с тонкими волокнами. Значит, сломали сегодня, пока солнце еще не село — часа два-три назад. Ветку отогнули, чтобы лучше видеть реку. Человек, который ее отогнул, был ростом примерно с Рюкиса — чуть ниже среднего. И стоял он на правой ноге, опираясь левой на корень — вон и отпечаток подошвы на мху.

Рюкис встал на то же место, отогнул ветку так же, как неизвестный, и посмотрел в сторону реки. Отсюда отлично просматривалась вся бухта, где сейчас стояли драккары. Видны были костры, фигуры людей, даже дымок, исходивший от котлов с похлебкой. Идеальное место для наблюдения.

«Смотрели, — понял он. — Смотрели долго и внимательно, считали нас. Потом ушли, но не вглубь леса, а вдоль опушки, в обход лагеря».

Рюкис пошел по следам дальше. Теперь они были отчетливее — здесь, под пологом леса, песок сменился мягкой лесной подстилкой из прелых листьев и мха, и каждый шаг оставлял глубокий след. Рюкис шел медленно, считывая землю, как купец читает свиток. Вот следы остановились — здесь двое постояли, о чем-то посовещались. Вот один отделился и прошел вперед шагов на десять — разведчик пошел проверить путь. Вот они снова сошлись. Вот третий, самый легкий, — следы его почти не видны, но Рюкис заметил, как чуть примялась лесная подстилка под подошвой.

«Трое. Может, четверо. Опытные. Знают лес. Но не местные, не лесовики — идут слишком открыто, не прячут следы в сучьях. Лесовик аккуратно прошел бы по валежнику, не оставив ни одного отпечатка».

Он вернулся на опушку и прошел еще сотню шагов в ту сторону, куда уходили следы. Там, за поворотом берега, он нашел то, что заставило его сердце биться быстрее. На влажной глине, у корней старой березы, отпечаталась целая картина: здесь стояли десятки ног. Не трое и не четверо — десятки. Следы перемешаны, затоптаны, но Рюкис, как охотник, умел разделять их. Он насчитал по крайней мере тридцать разных отпечатков — и это только на участке в несколько локтей. А дальше следы уходили в лес, теряясь в сумерках.

«Большой отряд воинов, — понял он. — Очень большой. И они здесь ждали, наблюдали. А теперь ушли, но недалеко. Они вернутся сегодня ночью».

Рюкис почувствовал, как по спине пробежал холодок. Не страх — нет, лесовики не боялись так, как боялись другие. Но холодок осторожности. Он развернулся и так же бесшумно, как пришел, двинулся обратно к лагерю.

Ратибор сидел у главного костра на своем щите, на который постелил плащ для удобства. В одной руке он держал деревянную кружку с медом, в другой — кусок копченого мяса,