Любимая таю императора - Вера Ривер

Провинция? Киото — древняя столица, город императоров и поэтов. Но для токийских красавиц с их новомодными манерами — всего лишь пыльная деревня.

— И не вздумай устраивать драки, как с теми юдзё* (общее название для продажный женщин) в квартале Симабара. — Госпожа Мори присаживается на край татами, ее кимоно шуршит как змеиная кожа. — До меня дошли слухи. Говорят, ты одной девке волосы вырвала — целый пучок, с корнями. Другой лицо расцарапала так, что шрамы остались. За что?

Молчу. Откуда мне знать? Но понимаю — Нана не ко всем была добра, как ко мне. В ту последнюю ночь.

— Токийские ойран — совсем другое дело. — Госпожа Мори наклоняется ближе, — У каждой есть покровители при дворе. Министры, которые пьют чай с императором. Генералы. Тронешь хоть волосок на их головах — все ополчатся против тебя. И господин Огуро не спасет.

Она садится напротив меня, скрещивает ноги под кимоно. Изучает мое лицо как ювелир изучает камень на предмет трещин. В ее глазах плещется подозрение — темное, вязкое.

— Ты что-то задумала. — Это не вопрос. — Вижу по глазам. Притаилась как кошка перед прыжком. Или как вор перед побегом? Думаешь сбежать в столице?

Молчу. Что ответить? Что я не Нана? Что настоящая Нана лежит на дне колодца, и черви объедают ее пальцы?

— Ты не знаешь господина Огуро по-настоящему. — Госпожа Мори берет с подноса сушеную хурму, откусывает крошечный кусочек. — Он добрый, когда все идет по его плану. Щедрый даже. Но стоит разочаровать его... — Она делает паузу, смакует эффект.

Киваю. Почему-то верю ей.

* * *

Вечер опускается на дом как тяжелое покрывало. За ужином госпожа Мори ест с преувеличенной медлительностью — считаю: двадцать четыре жевательных движения на каждый кусочек рыбы, тридцать — на рис.

Диета придворных дам? Или давняя привычка растягивать любое удовольствие, потому что их так мало в жизни?

Стук в дверь — негромкий, деликатный. Три удара с равными промежутками, как удары сердца.

— Войдите, — говорит госпожа Мори, не поднимая глаз от чашки с супом.

Входит. И я забываю как дышать, воздух застревает в горле как рыбная кость.

Красивый.

Не похож на Куроки — тот был темный, опасный, притягивающий как ночной омут, в который хочется броситься, зная, что утонешь.

Этот совсем другой.

Лицо... В борделе был постоянный клиент, художник по имени Хидэо. Расписывал храмы, рисовал небожителей и бодхисаттв. У них были такие лица — тонкие, одухотворенные, словно выточенные из слоновой кости. У него именно такое.

Под простым серым кимоно угадывается тело воина, мышцы перекатываются под тканью, когда он кланяется.

Талия узкая, почти женская, но плечи широкие, сильные.

Руки. Почему я не могу отвести взгляд от его рук?

Пальцы длинные, изящные — руки музыканта, того, кто играет на кото. Или каллиграфа, выводящего иероглифы с медитативной точностью.

Но на правой ладони шрам, пересекающий линию жизни. Старый шрам, побелевший от времени. От меча? От ножа? Сам порезался или защищался?

Он кланяется низко, но в поклоне чувствуется достоинство, не подобострастие.

— Рэн, к вашим услугам, госпожа. — Голос неожиданно низкий для такого тонкого лица. В нем слышится надлом — как в голосе подростка, который не успел обрести мужской голос. — Господин Огуро приказал сопровождать вас везде.

— Везде? — спрашиваю, и сама удивляюсь собственной дерзости. Это Нана говорит моими губами? Или это я становлюсь Наной? — Надеюсь, спать в одной постели не придется? Или господин Огуро и это предусмотрел?

Госпожа Мори давится чаем — закашливается, прикрывая рот рукавом. На белом шелке расплываются пятна. Рэн не меняется в лице, только левая бровь едва заметно дергается, и в уголке губ появляется тень улыбки.

— Буду охранять дверь вашей комнаты. Снаружи, разумеется. — Пауза, растянутая как шелковая нить. — Если только госпожа не имеет склонности умирать во сне. Тогда придется зайти.

Последние слова окрашены легкой иронией.

Разглядываю его откровенно, как покупатель разглядывает товар. Красивый. Совсем иначе, чем Куроки. Если тот был воплощением ночи, то этот — рассвет, первые лучи солнца на горных вершинах.

В борделе я видела только уродливых мужчин — с гнилыми зубами, с брюхами, нависающими над поясом. Или красивых, но гнилых изнутри, их красота была как лакировка на гнилом дереве.

Здесь, в доме Огуро, все красивые. Даже служанки, даже садовник. Богатство покупает красоту, расставляет по углам как вазы.

— Завтра выезжаем на рассвете, — продолжает Рэн ровным тоном. — Я составил маршрут с учетом погоды и состояния дорог. Первая остановка — деревня Яманака. Там есть приличный трактир, "Сосна и журавль". Чистые комнаты, отдельная купальня. Госпожа будет довольна.

Говорит со мной, но взгляд скользит мимо — смотрит на свиток на стене за моим плечом. Почему не смотрит в глаза? Стесняется? Боится? Или ему приказано не встречаться со мной взглядом?

— Можете идти, — бросает госпожа Мори. Резко, почти грубо. Не нравится, что внимание не на ней.

Рэн кланяется снова. Разворачивается. Уходит бесшумно — ни одна половица не скрипнет под его ногами. Как кошка. Или как убийца, привыкший подкрадываться к жертвам.

— Красивый мальчик, — говорит госпожа Мори, не отрывая взгляда от закрытой двери. В голосе странная тоска. — Очень красивый. Жаль, что... — Она обрывает себя, качает головой. — Впрочем, это неважно. Тебе незачем знать.

Что жаль? Что он неприкосновенный? Что служит Огуро и недоступен для других? Что не может любить женщин? Или не может любить вообще?

Вспоминаю слова Огуро в зале: "Ты не сможешь его соблазнить. Даже не пытайся". Почему? Что с ним не так?

За окном всходит луна — половинка, как разрезанная пополам рисовая лепешка. Через десять дней будет полной. Я буду смотреть на нее из окна токийского дома, в чужом городе, под чужим именем, окруженная чужими людьми.

Если доживу до полнолуния.

Но другого пути нет. Только вперед — по пыльной дороге в столицу. К неизбежному разоблачению.

Или — мелькает безумная надежда — к новой жизни? К возможности стать Наной по-настоящему, не маской, а плотью и кровью?

На подносе остался недоеденный рис. Считаю зернышки — четырнадцать. Несчастливое число. Число смерти.

Беру палочками одно зернышко. Кладу в рот. Разжевываю медленно — двадцать четыре раза, как госпожа Мори.

Тринадцать зерен на подносе.

Лучше?

Или все равно плохо? В этом доме все числа несчастливые. Все дороги ведут в пропасть.

Но я иду. Завтра на рассвете. С красивым мальчиком, который не смотрит мне в глаза.

* * *

Гром. Просыпаюсь — сердце застряло в горле.

Молния