Любимая таю императора - Вера Ривер

Здесь — другие правила. Другая жизнь. Другая я.

— Интересно, — говорит он наконец. Голос хриплый. — Ты точно Нана?

Сердце проваливается. Узнал?

— А кто же еще? — спрашиваю. Легко. Игриво. Как научилась за эти дни.

— Не знаю, — он поворачивается, смотрит. В глазах — что-то новое. Не подозрение. Любопытство? — Но ты другая. Лучше. Живее. Как будто проснулась.

Или умерла и воскресла. В чужом теле. С чужим именем.

— Люди меняются, — говорю.

— Да, — соглашается он. Протягивает руку, накручивает мои волосы на палец. Считаю обороты — три, четыре. — Особенно после встречи со смертью.

Что он знает? Или мысли вслух.

Встает. Легко, как хищник. Кимоно открыто. Вижу шрамы на груди — три тонких белых линии, параллельных. Старые. Кто оставил? Женщина? Мужчина? Демон?

Подходит к аквариуму. Смотрит на золотую рыбку.

— Она одна. Остальные — черные. Они ее ненавидят. Потому что она другая. И хотят ее съесть. Потому что она золотая.

Говорит о рыбе. Но смотрит на мое отражение в стекле.

Подходит. Вкладывает что-то мне в руку. Холодное. Сережка. Маленькая, с черным камнем. Оникс?

— Носи. Всегда. Министр любит подарки. Но не любит, когда его игрушки помечены другими.

— Я не игрушка.

Слова вырываются сами. Дерзкие. Глупые. Слова Мики.

Он улыбается.

Одеваюсь. Руки дрожат. Шпильки звенят. Не могу заколоть волосы — пальцы не слушаются. Он подходит сзади. Забирает шпильки. Сам собирает мои волосы. Движения точные, быстрые. Профессиональные? Кто учил его собирать женские прически?

— Все, — говорит. Подталкивает к двери. — Кадзу ждет.

Кадзу ждет. Молчаливый, как могила. Усаживает в рикшу. Бежит.

Считаю фонари. Сто. Двести. На триста первом сбиваюсь.

Тайна госпожи Мори

Тайна госпожи Мори

Утро приходит с О-Цуру и плохими новостями. Она входит тише обычного — считаю шаги: три до туалетного столика, два к окну. Обычно пять и четыре. Крадется.

— Госпожа, вы будете завтракать с госпожой Мори.

Не вопрос. Приказ, переданный через служанку.

Кто рассказал? Кадзу? Нет, он молчаливый, как рыба в аквариуме. Слухи? В городе, где все следят за всеми.

О-Цуру одевает меня в утреннее кимоно. Бледно-серое с журавлями. Траурное? Или просто скромное? Журавли летят в никуда — край кимоно обрезает их полет.

Зеленая комната та же. Но свет другой — утренний, честный. Видно все трещины на стенах. Их больше, чем тогда. Или я просто не замечала?

Госпожа Мори уже за столом. Перед ней — поднос с завтраком. Настоящий завтрак, не три огурца. Рис, мисо-суп, жареная рыба. Пахнет домом. Чьим домом?

— Садись, — говорит она. Дружелюбно. Слишком дружелюбно. Как кошка перед прыжком мурлычет громче.

Сажусь. Передо мной такой же поднос. Ем, поглядывая на госпожу Мори. Как она держит палочки — легко, будто продолжение пальцев. Подносит ко рту — губы едва раскрываются. Жует незаметно. Даже ест как таю — красиво, невесомо. Будто пища растворяется от одного прикосновения.

Копирую. Палочки дрожат — почти незаметно, но она видит. Улыбается. Шрам растягивается, становится шире. Как разлом в земле.

Допиваем чай. Она ставит чашку. Керамика о дерево — тихий стук. Как камешек в колодец. Там, где Нана...

— Закончила? — спрашивает она.

— Да, госпожа Мори.

И тут — превращение. Встает резко. Стол качается. Чашка падает — не разбивается, катится. Считаю обороты: три с половиной.

Отшатываюсь. Спина упирается в стену. Зеленый шелк холодный даже через кимоно.

— Так вот чего ты добивалась! — Голос меняется. Был бархат — стало разбитое стекло. — Водила своего любовника по нижним кварталам специально! Чтобы все видели! Чтобы слухи дошли до него!

До кого? Не понимаю. Молчу. Считаю пульс — сто двадцать. Сто тридцать.

— Все никак не можешь забыть Исидзу! — Она подходит ближе. Пахнет жасмином и яростью. — Думаешь, он примчится, как раньше? Будет ревновать? Драться за тебя?

Исидзу. Имя режет воздух. Важное имя. Опасное.

— Ты добилась своего, как всегда. Но когда Иси... — она запинается, будто имя обжигает язык, — когда господин Огуро приедет, он тебе устроит. Всем нам устроит! Ты думаешь только о своей похоти, а я должна...

Дверь открывается. О-Цуру. На лице — паника, плохо скрытая за маской вежливости.

— Простите, что прерываю. Господин Огуро прибыл.

Воздух из комнаты будто высосали. Госпожа Мори бледнеет. Потом краснеет. Потом снова бледнеет. Шрам становится лиловым.

— Уже? — шепчет она.

— Только что. Его паланкин во дворе.

Госпожа Мори смотрит на меня. В глазах — ненависть, страх и что-то еще. Зависть?

— И он хочет видеть вас, — добавляет О-Цуру. Пауза. Камень в колодец. — Обеих.

Обеих. Не Нану. Не госпожу Мори. Обеих.

Госпожа Мори поправляет кимоно. Трогает шрам — проверяет, на месте ли. Усмехается криво.

— Ну конечно. Его представления всегда требовали двух актрис. Помнишь? — спрашивает меня. — Или ты и это забыла в своем удобном беспамятстве?

Не помню. Как я могу помнить чужие представления?

Встаю. Ноги ватные. В животе — холод. Огуро Исидзу. Тот, кто платит за все. Тот, кто знает настоящую Нану. Тот, кто раскроет обман?

— Причешись, — бросает госпожа Мори. — Он не любит растрепанных женщин. А ты... — она оглядывает меня с ног до головы, — после вчерашней ночи именно такая.

Выходит. Я иду следом. О-Цуру семенит рядом, пытается поправить мои волосы на ходу. Шпильки звенят — дзинь-дзинь-дзинь. Как погребальные колокольчики.

В коридоре — запах дорогого табака. Мужской парфюм — сандал и что-то острое. Перец? Власть пахнет перцем?

Большая гостиная. Не была здесь раньше. Стены — темное дерево. На стенах — маски театра Но. Считаю: двенадцать. Все женские. Все с разными выражениями — гнев, печаль, безумие, страстью. Но глаза у всех одинаковые. Пустые.

У окна — мужчина.

Спиной к нам. Широкие плечи. Седые волосы, но по-молодому густые. Дорогое кимоно — черное с золотыми карпами. Карпы плывут вверх по спине. К голове.

Поворачивается.

Лицо... Я ожидала старика. Но ему может быть сорок. Может пятьдесят.

Красивый той красотой, которую дает власть. Резкие черты. Глаза — карие, но с золотыми искрами. Как у хищной птицы. Смотрит на меня.

Узнает?

В животе все сжимается в точку. Сейчас скажет: "Ты не Нана". Сейчас позовет стражу. Сейчас...

— Нана, — говорит он. Голос низкий, грудной. — Все такая же красивая. И все такая же глупая.

Не узнал. Или притворяется?

— Господин Огуро, — госпожа Мори кланяется. Низко. Лоб почти касается пола.

Я копирую. Но он останавливает меня жестом.

— Не надо. Ты никогда не умела кланяться искренне. Зачем начинать сейчас?

Выпрямляюсь. Он подходит. Близко. Пахнет деньгами — особый запах успешных мужчин. Смесь дорогого саке,