Любимая таю императора - Вера Ривер

После. После полуночной встречи. Если вернусь.

Обратно в доме — снова тренировки. Танцы с госпожой Танакой. Она щипает меня за бок.

— Похудела. Хорошо. Еще два дня диеты, и будешь как тростинка.

Музыка со слепым стариком. Пальцы помнят больше мелодий. Мышечная память крепнет.

Обед — три ломтика огурца, чашка прозрачного бульона, в котором плавает одинокий лист шпината. Раньше в борделе я не ела, потому что еда была — рис с плесенью, тухлая рыба, прокисший суп. Есть было нечего и невкусно.

Теперь еда как произведение искусства. Огурцы вырезаны в форме цветов. Бульон пахнет морем и лесом одновременно. Но порции... Три глотка, и все.

— Еще два дня, — утешает О-Цуру. — В столице, после встречи с министром, сможете есть нормально.

Если доживу до столицы.

Вечер приходит слишком быстро. О-Цуру готовит меня тщательнее обычного. Знает? Или просто чувствует мое волнение?

Черное кимоно с красными маками. Провокационное. На подоле маки превращаются в капли крови. Или наоборот?

Грим плотнее. Скрывает засос, но я знаю — он там. Горит под пудрой.

Новые шпильки в волосах. Звенят при каждом движении — дзинь-дзинь. Как колокольчики на кошачьем ошейнике.

— Вы особенно красивы сегодня, — говорит О-Цуру, отступая. — Особенный вечер?

— Просто посещение чайного домика, как просит госпожа Мори, — лгу.

Она кивает. Но в глазах — сомнение.

Одиннадцать вечера. Час до полуночи. Сижу у окна, смотрю на сад. Карпы в пруду спят. Или притворяются.

Считаю минуты. Шестьдесят. Пятьдесят девять. Пятьдесят восемь.

Зачем еду? Он может быть демоном. Может убить. Выпить кровь, как ту настоящую Нану.

Но тот поцелуй...

Губы все еще помнят. Тело помнит. Между ног становится влажно от одного воспоминания.

Это желание Наны? Её тело помнит его?

Или мое? Мики, которая никогда не целовалась по-настоящему?

Не знаю.

Но еду.

Полночь без пятнадцати. Выскальзываю. Кадзу ждет. Молчаливый, серьезный.

— Готовы, госпожа?

Нет. Не готова. Но киваю.

Забираюсь в рикшу. Новые шпильки звенят — предательски громко в тишине.

Кадзу берет оглобли. Бежит. В темноте, освещенной только редкими фонарями.

Везет меня к нему.

К демону.

К мужчине.

К тому, кто целует так, что забываешь собственное имя.

Мики?

Нана?

Уже не помню, кто я.

Знаю только, что еду в полночь в неизвестное место к опасному мужчине.

И не могу остановиться.

Считаю удары сердца.

Сто двадцать в минуту.

Слишком быстро для страха.

В самый раз для предвкушения.

Кадзу бежит не в богатые кварталы. Сворачивает к фабрикам — вижу трубы, черные на фоне ночного неба. Дым поднимается даже ночью — некоторые производства не останавливаются. Похоже на дыхание спящих драконов. Или на души умерших, которые не могут найти покой.

Госпожа Мурасаки говорила — на фабриках люди умирают стоя. Падают в машины. Становятся частью производства. В ткани, которую производят, вплетены человеческие волосы. Правда? Ложь? В этом городе все переплетено.

Проезжаем поворот к моему старому кварталу. Там, за тремя улицами — бордель. На углу растет чахлое дерево. Под ним всегда сидит слепая кошка. Кормлю её. Кормила.

Что делает сейчас госпожа Мурасаки? Считает деньги? У нее странная привычка — облизывать большой палец перед тем, как отсчитывать купюры. Говорит, так они лучше чувствуются.

Не пойдет же она в полицию. "У меня в колодце Нана Рэй, а поддельная сбежала". Полицейский, жующий холодный рисовый шарик, посмотрит на нее, как на сумасшедшую. А я скажу — я настоящая. Покажу золотые шпильки. Кому поверят?

Вдруг там, в колодце — Мики? Всегда была Мики. А я — Нана, которая забыла себя, играя в бедную девочку? Мурашки — считаю, восемь холодных волн. Или девять? На девятой сбиваюсь.

Кадзу останавливается. Здание — три этажа, окна светятся неравномерно. Второй этаж — яркий свет. Первый — приглушенный. Третий — только одно окно, красноватое свечение. Как глаз. Смотрит.

У дверей курят мужчины. У одного трубка из слоновой кости — вырезана в форме женской ноги. Странный выбор. У другого — обычная бамбуковая, но дым фиолетовый. Опиум? Или что-то экзотичнее?

Игорный дом. Все знают, но никто не говорит. Как про любовницу отца. Как про безумие матери. Как про то, что в колодце.

На крыльце — он.

Волосы в хвосте. Черная лента. Шелковая? Нет, бархат. Маленькая деталь, но важная. Бархат не скользит. Держит крепче. Как его объятия вчера? Или это было не вчера? Время течет странно с тех пор, как я стала не-собой.

Хочется выдернуть ленту. Медленно. Считая обороты — три, четыре, пять. Волосы рассыплются по плечам. Будут пахнуть... Табаком

Черное кимоно. На спине вышивка — черное на черном. Виден только при движении. Феникс.

Подхожу. Шпильки звенят — дзинь-дзинь-дзинь.

— Пришла, — говорит он.

Молчу.

— И вовремя. Редкое качество для женщины, которая обманывает.

Молчу.

— Сегодня неразговорчива? Задумала побег? Предательство? Убийство? Или потеряла дар речи от моей красоты?

Он прав.

Этот мужчина — движущаяся красота. Опаснее.

— Маки тебе идут, — говорит он. Пальцем обводит узор на моем плече. Не касается — почти. Но чувствую жар. — Красные на черном. Как закат на воде мертвого озера. Шпильки новые. Золотые колокольчики.

Касается одной. Звенит. Звук долгий, тянется, как стон.

— Нравится? — спрашиваю. Голос не мой. Ниже. Увереннее.

— Хочется выдернуть. По одной. Считая. Ты любишь считать, я заметил. Вчера считала мои поцелуи.

Заметил. Что еще заметил?

— Пойдем. Не здесь. У меня свой вход. Для особых... гостей.

Ведет в сад. Маленький, не ухоженный. Бамбук растет как попало. Дорожка заросла травой. Но есть в этой запущенности своя красота. Дикая. Настоящая.

Потом — темный ход. Узкая лестница вверх. Считаю ступени — двадцать три. Коридор. Темный, только одна свеча в конце.

Смотрю на спину. Широкие плечи под шелком. Узкая талия. Походка... как он двигается? Как дым? Как вода? Как хищник, уверенный в своей территории.

Хвост покачивается при ходьбе. Хочется схватить. Дернуть. Имею ли право? Нана имела бы?

Может, да. Может, они любовники. Были. До того, как она встретила демона.

Или он и есть демон, просто прячет красные глаза?

Темная лестница. Двадцать три ступени. На тринадцатой — скрип. Запомнить. Для побега? Или возвращения?

Продолжаю смотреть на хвост. Покачивается. Гипнотически. Как маятник. Как приманка удильщика.

В борделе был клиент с длинными волосами. Душил ими девочек. Нежно. Любовно. Говорил — самая интимная смерть. Не выдержал и убил одну. Его повесили.

— Мой игорный дом. Одно из предприятий. Другие... разнообразнее.

Что разнообразнее игорного дома? Опиумные притоны? Торговля телами? Душами?

Дверь резная. Дракон ест свой хвост. Уроборос. Вечность.

— Готова? — спрашивает он, положив руку на дверную ручку.