Любимая таю императора - Вера Ривер

Открываю сёдзи. Рэн сидит в коридоре, спиной к стене. Глаза закрыты, но знаю — не спит.

— Можешь войти.

Встает плавно, как кошка. Входит, задвигает дверь. Начинает расстилать свой футон — спокойно, методично. Снимает верхнее кимоно, складывает. Остается в нижнем, темно-синем. Ложится на спину, руки вдоль тела. Закрывает глаза.

— Спокойной ночи, госпожа.

Лежу на своем футоне. Не могу уснуть. Считаю балки потолка — восемь продольных, двенадцать поперечных.

Мозг не хочет успокаиваться. Начинаю считать черепицы на крыше — воображаемые. Если каждая тридцать на двадцать сантиметров, а площадь крыши...

— Проверю лошадей, — внезапно говорит Рэн. Встает, накидывает верхнее кимоно. — И обойду постояльцев. На всякий случай.

— В такую темень?

— Темнота не помеха для того, кто знает, что ищет.

Философия? Или простая констатация? Выходит тихо, плавно. Сёдзи нежно вздыхают.

Лежу. О-Цуру храпит — тихий свист на выдохе.

Время тянется. Считаю звезды через щель в ставнях. Двадцать три видимых. Остальные — за облаками или слишком тусклые.

Сёдзи отъезжает. Знала, что вернется — почувствовала за секунду до того.

Запах изменился в комнате. Тянет ночной свежестью, холодной росой на траве. И табаком — дешевым, едким. Но Рэн не курит.

Входит бесшумно. Только одна доска скрипнула — под левой ногой, третья от стены. Снимает верхнее кимоно. Ложится.

Что бы сделала Нана? Настоящая, не мертвая в колодце?

Огуро сказал — "не сможешь соблазнить". Как вызов? Как факт? Как защита?

Представляю: Нана встает. Скидывает юкату. Подходит к нему. Голая. Уверенная. Ложится рядом...

Смешно. Фыркаю в ладошку от абсурдности картинки. Не сдержалась.

— Почему не спите? — голос Рэна спокойный. Он и не пытался уснуть.

— А ты почему не спишь?

— Справедливый вопрос. Проверял лошадей. Вороная все еще нервничает после грозы. Потом обошел территорию. Три купца из Осаки спят в дальнем крыле. Семья с детьми внизу — младший кашляет, мать не спит. Пьяный самурай в конюшне — проиграл деньги на комнату. Никто не опасен. Ответил. Ваша очередь.

Встаю. Медленно, чтобы не разбудить О-Цуру. Хотя она спит как мертвая.

Подхожу к его футону. Сажусь рядом. Он не шевелится, но знаю — напрягся.

— С кем курил? — спрашиваю. — От тебя пахнет чужим табаком.

Пауза. Удивлен, что заметила?

— Наблюдательны. Конюх местный. После второй трубки становится разговорчивым. Рассказал, кто останавливался последние дни. Полезная информация.

— И что узнал?

— Неделю назад проезжал кортеж из столицы. Министерский. Спрашивали про господина Огуро. Интересовались его... приобретениями.

Приобретениями. Мной?

Молчим. В темноте слышно дыхание троих людей. О-Цуру — со свистом. Рэн — размеренное. Мое — сбивчивое.

— Я ответил на ваш вопрос. Теперь ваша очередь. Почему смеетесь посреди ночи? — повторяет он.

Молчу. Вместо слов развязываю пояс юкаты. Медленно. Пальцы дрожат от азарта.

Ткань соскальзывает с плеч. Прохладный воздух ласкает кожу. Мурашки бегут по спине.

Сижу голая в лунном свете. Нет, луны же нет. В свете звезд. Слишком поэтично.

В темноте. Просто в темноте. Почти не видно меня, но его взгляд чувствую.

Опускаюсь на локоть рядом с его футоном. Медленно, плавно — как учили в борделе. "Каждое движение должно быть поэмой", — говорила госпожа Мурасаки. Она была гейшей.

Ложусь рядом. Не на его футон — рядом, на голый татами. Холодно. Жестко.

Не прикасаясь, но близко. Пять сантиметров между нами. Чувствую тепло его тела через воздух. Или воображаю?

— Огуро-сама сказал, я не смогу тебя соблазнить, — шепчу. Поворачиваюсь на бок, лицом к нему. Губы почти касаются его уха.

— И вы решили доказать обратное? Похвально. Бессмысленно, но похвально.

Наклоняюсь, волосы касаются его руки.

— Что ты чувствуешь, Рэн?

— Масло. Волосы пахнут камелиевым маслом. Дорогим. Триста мон за флакон. Господин Огуро щедр.

Кладу руку на татами рядом с его рукой. Почти касаясь.

— Ты совсем ничего не чувствуешь?

Он не двигается. Дыхание не меняется. Полный контроль.

— Чувствую, что вы мерзнете. Дыхание участилось — не от страсти, от холода. Еще минут пять этого представления, и подхватите лихорадку. Объяснять Огуро, почему его сокровище чихает, не входит в мои планы.

— А что входит в твои планы?

— Дожить до утра без скандала. Довезти вас до столицы целой. Получить жалование. Скучные планы, знаю.

— Значит, тебе все равно? — придвигаюсь ближе. Теперь три сантиметра. Грудь почти касается его руки. — Что я голая? Что лежу так близко? Что могу коснуться?

Касаюсь. Кончиками пальцев провожу по его руке. Едва-едва. Как перышком.

Никакой реакции. Даже мурашек.

— Все равно, — подтверждает.

Обидно. Глупо, но обидно. В борделе даже самые холодные клиенты реагировали. А этот — статуя.

— Почему? — сажусь. Больше не шепчу. — Что с тобой не так?

Молчание. Длинное. Считаю удары сердца — двадцать, тридцать, сорок...

— Секс мне не интересен. Никогда не был. Тело есть, желания — нет. Как объяснить вкус соли тому, кто родился без языка?

Странная метафора. Но точная.

— А любовь? — спрашиваю. Это я или Нана? Уже не разберу.

Он поворачивает голову. В темноте вижу только красивый контур лица.

— Любовь — не в теле. Не в прикосновениях. Она где-то... глубже. Или выше. Не знаю где. Если бы знал, может, смог бы почувствовать.

— К кому-нибудь?

— К чему-нибудь. К музыке. К рассвету. К запаху чая. К чему угодно, кроме пустоты.

Накрывает меня своим верхним кимоно. Жест неожиданный. Заботливый.

— Простудитесь. Ночи холодные в горах.

Кимоно пахнет табаком, дорожной пылью. И чем-то горьким — полынная настойка? Пьет от чего-то?

— Можно остаться здесь? — спрашиваю. — Рядом. Не для... просто рядом.

— Зачем?

Как объяснить? Что страшно оставаться одной с призраком Наны? Что каждую ночь снится колодец? Что забываю, где кончается Мики и начинается мертвая девушка?

— Одной страшно.

Просто. Честно. Без игр.

— Боитесь темноты? Или того, что прячется в ней? — Вздыхает. — Оставайтесь. Но если О-Цуру проснется и увидит — сами объясняйте. Я скажу, что спал и ничего не знаю.

Он двигается. Перебираюсь на край его футона. Самый краешек. Между нами — тридцать сантиметров безопасного пространства.

— Госпожа?

— Да, Рэн?

— Почему вы играете Нану Рэй?

Кровь стынет. Он знает? Догадался?

— Что... что ты имеешь в виду?

— Образ первой таю. Маска совершенства. Все играют роли, госпожа. Я — верного слугу. Вы — недоступную звезду. Господин Огуро — влюбленного покровителя. Госпожа Мори — строгую наставницу. Весь мир — театр.

Выдыхаю. Он не о том. Не о колодце. Не о подмене.

Засыпаю под его размеренное дыхание. В последний момент перед сном думаю — а что, если он все знает? И просто играет, что не знает?

* * *

Четвертый день пути.