Пустой II - 5 часть - Артемий Скабер

— Тавр, послушай…

— Он уже так делал! — заорал он. — Ночью! Варисом звал! А потом… а потом…

Голос захлебнулся.

— Я не пойду! Слышишь⁈ Не пойду больше!

Шагнул вперёд, из-за груды, во весь рост, и поднял руки, чтобы он увидел, что копьё я держу опущенным.

— Гляди на меня, — сказал я громко и ровно. — Тавр. Я стою на открытом.

Из-за угла показалось лицо. Разглядел я его за одну пульсацию, и лучше бы не разглядывал. Губы у него потрескались и запеклись, и по нижней шла чёрная корка. Глаза ввалились так, что скулы торчали. Правую руку он держал прижатой к животу, и предплечье под рукавом было толще, чем должно быть.

— Ты не он, — замотал головой Тавр.

— Я — это я.

— Не он! — Голос у него сорвался в визг. — Рейланд бы… Рейланд бы не пришёл! Потому что… потому что… мёртв.

Левая рука у него дёрнулась к поясу.

— Тавр!

— Не подходи!

Нож вышел из ножен, и рука ушла в замах. Клинок летел в меня.

Глава 5

Вот только вышел он криво. Я сместился на полшага, и нож прошёл мимо плеча, стукнул о кладку за спиной и утонул в песке. Моё копьё осталось опущенным. Поднимать его я не собирался, потому что стоило показать Тавру острое, и он полез бы на меня в ту же пульсацию.

— Промазал, — сказал я спокойно.

— Уйди!

Голос у него сорвался на последней букве и ушёл в хрип. Он держался за угол стены левой ладонью, и пальцы у него на кладке подрагивали. Правую руку прижимал к животу, локтем внутрь.

— Тавр, послушай.

— Не слушаю!

Отступил на шаг, чтобы между нами прибавилось расстояния, и опустился на корточки. С человеком, который сидит, труднее драться. Надеюсь, что он перестанет видеть во мне угрозу, даже если голова всё ещё продолжает орать.

Он это заметил и сбился.

— Чего сел?

— Разговариваю.

— Он тоже разговаривал!

Кладка у него под ладонью хрустнула, посыпалась крошка.

— Всю ночь звал. Варисом. Потом тобой.

Хотелось назвать его набитым дураком, но я сдержался. Спорить с человеком, который уже решил, что перед ним тварь… бесполезно. Любое моё слово он повернёт в пользу собственного страха. Значит, нужны не слова, а проверка.

— Хорошо, — согласился я. — Разберём это. Положи ладонь на камень.

— Что?

— Ладонь на стену, как я учил.

Он не двинулся, только глаза сузились.

— Зачем?

— Затем, что когда она рядом, звук пропадает. Весь. Ветер, осыпь, собственное дыхание. Ты это слышал?

Тавр моргнул.

— И ещё, кое-что. Она давит источником, когда заходит. Твой Росток сожмётся сам, ты его не удержишь. Слушай.

Он всё-таки положил ладонь. Постоял, прижимаясь щекой к кладке, и по его лицу прошло что-то.

Наверху ровно тянуло ветром. Где-то за домами сыпалась струйка песка. В соседнем квартале коротко крикнула птица, обычная, мелкая, из тех, что живут в проломах.

Мир звучал.

— Тавр… — выдохнул я. — Зверь копирует голос, но не облик.

— Чушь! — выставил он копьё вперёд.

Не вышло. Жаль. Значит, одной проверки оказалось мало. Придётся ломать не сам страх, а то, на чём он держится.

— Она бы уже напала, — положил я. — А я тут сижу на открытом с той пульсации, как тебя нашёл. Если бы я был ей, то, наверное, бы не говорил так много и так связанно. Она же только тебя звала.

Тавр не убрал ладонь и не ответил.

— Ты думаешь, она берёт голоса тех, кого забрала. Так тебе сказали? — решил я кое-что проверить.

— Так и есть! — Он оттолкнулся от стены. — Варис звал! А потом… потом ты. И если она тобой говорит, значит…

Он не договорил.

— Значит, я мёртв, — закончил за него. — Понимаю, откуда взялось, но это не правда.

— Не ври мне.

— Первый раз она позвала меня голосом моей матери.

Тавр замер.

Ветер прошёл поверху и утих. Он глядел на меня и ждал продолжения, а я тянул паузу нарочно, чтобы до него наконец дошло.

— Мою мать никто не забирал, — сказал я. — Она много лет назад, за сотни километров отсюда, и голоса её тут никто не слышал. И я его пять лет не слышал.

— Тогда откуда…

— Из моей головы.

Он открыл рот. Закрыл.

— Она лезет не к мёртвым, — сказал я, — а к живому. Стоит ей подобраться к тебе достаточно близко, как она достаёт из тебя тот голос, на который ты откликнешься быстрее всего. Не самый громкий и не самый недавний, а самый дорогой.

Тавр сполз спиной по стене и уселся в песок. Правую руку он так и держал прижатой.

— То есть Варис…

— Может быть жив. Я говорю, что её зов ничего о нём не сообщает. Ни хорошего, ни плохого. Она вытащила его из тебя, потому что ты по нему скучал.

Он опустил голову. Плечи у него дёрнулись один раз, коротко, и он их придавил.

— Я его уже похоронил, — выговорил он в колени. — И тебя.

— И меня, — согласился я. — А потом я вышел из-за камня, и ты решил, что это она.

— А как я должен был решить⁈

Он вскинулся, и злость у него вышла жалкая, потому что голоса на неё не хватило.

— Правильно решил, — сказал я. — Не спорю. Вот только твоя осторожность оказалась чрезмерной.

Он уставился на меня, будто ожидал совсем другого.

— Только у неё есть слабое место, и ты его сам нашёл, не поняв, — продолжил я. — Она вытаскивает из твоей головы готовое. Голос, слова, воспоминание, чужую рану. Но то, чего ты сам ещё не сложил, ей взять неоткуда.

Тут я немного приврал. Я не знал, умеет ли Плакальщик думать над тем, что вытаскивает, но мне сейчас требовалась не правда до последней крошки. Мне необходимо заставить Тавра усомниться.

До него дошло не сразу. Потом он поднял лицо.

— Значит, спрашивать надо…

— Не о том, что ты знаешь. О том, до чего мог бы додуматься, но не додумался.

— И что это?

— Ответь сначала. Почему Гарст рассказал всё мне, а не тебе?

Тавр нахмурился.

— Потому что он меня ненавидит.

— Нет. Если бы хотел только отвадить тебя от Стражи, сказал бы сам. Он отправил меня, потому что знал: от него ты услышишь угрозу, а не правду. Решишь, что он опять пытается загнать тебя в дружину.

Тавр перестал дышать.

— Он так и сказал мне у стены в Нижнем Клине: «Объясни ему, где его место. Скажешь ты, а не я». И не потому, что не мог, он знал, что ты