Цин-Цин - Александр Науменко

Глава 8

Пророчество крови.

Багровая, нездоровая луна, похожая на сгусток запёкшейся крови, висела над миром. Её тревожный свет с трудом просачивался сквозь вековой полог Чёрного Леса, чтобы лечь неровными, рваными пятнами на серые стены замка Фарвелл. Внутри царил холод, не свойственный эльфийским обителям. Он исходил не от камня, а от тишины, густой и давящей. Древние гобелены, на которых были вытканы сцены побед и процветания, теперь казались саванами, а резные колонны, надгробиями былого величия. Замок ожидал, и сама ночь, казалось, затаила дыхание в ожидании беды.

В самой высокой башне, в опочивальне наследной царевны, было особенно тихо. Цин-Цин не спала. Облачённая в тончайшие ночные шелка, она лежала на роскошной постели с балдахином из лунной пыльцы и делала вид, что погружена в сон. Её длинные, светлые волосы разметались по тёмному бархату подушек, словно россыпь звёзд на ночном небе. Дыхание казалось ровным и глубоким. Ресницы не дрожали. Но под сомкнутыми веками глаза не спали. Обострённый эльфийский слух улавливал каждый шорох в замершем замке: скрип далёкой половицы, шелест листвы за окном, гул крови в собственных висках. Но было ещё кое-что. Нечто чужеродное.

Она почувствовала его задолго до того, как он вошёл. Это был не звук и не запах в привычном понимании. Это была вибрация в воздухе, тонкая дрожь самой ткани бытия, какую ощущаешь перед ударом молнии.

Дверь её покоев отворилась без единого скрипа. Кто-то хорошо смазал петли. Тень отделилась от дверного проёма, сгустившись в силуэт. Он двигался с грацией хищника, ступая на мягкие ковры так бесшумно, что даже чуткий слух царевны не уловил бы шагов, если бы не это давящее чувство опасности.

В руке незваного гостя тускло блеснул знакомый предмет. Кинжал из метеоритного железа, с рукоятью из чёрного дерева. Изогнутое лезвие напоминало клык змеи. Этот кинжал веками использовался в коронационных обрядах дома Фарвелл, им приносили клятву верности народу и лесу. Теперь он должен был стать орудием убийства. Шаг. Ещё один. Холодный металл был уже в нескольких дюймах от её горла, когда Цин-Цин распахнула глаза. В их синей глубине не было ни страха, ни удивления. Лишь бездонная печаль и стальной блеск, отразивший кровавую луну. Она смотрела не на лезвие, а прямо в лицо убийце, скрытое тенью от балдахина.

— Тиерин… — вдруг произнесла она.

Голос её был тих, но прозвучал, как удар грома в ночи.

— Я знаю, что это ты.

Фигура испуганно замерла, кинжал дрогнул в воздухе, и из тени проступило лицо её брата. Тиерин, царевич эльфийского королевства, был бледен, как сама смерть, но в его глазах горело пламя ненависти.

— Сестра.

На удивление, его голос оказался странно спокоен.

— Как ты узнала?

Царевна плавно поднялась. Движения были подобны танцу, лёгкие и грациозные. Она смотрела на брата, словно видела его впервые.

— Я почувствовала твой запах страха.

Голос казался холодным, как зимний ветер. Он был словно яд чёрной лилии, пропитывающий стены замка снаружи.

— Страха?

В его голосе прозвучало удивление, смешанное с горечью. Он опустил кинжал, но не выпустил из руки.

— Ты всегда видела во мне только слабости, сестра. Даже сейчас. Ты не видишь моей решимости, моей воли, моего права! Ты видишь лишь страх.

— Потому что это единственное, что от тебя исходит, Тиерин. Густой, липкий смрад трусости.

Она медленно села на кровати. Шёлк соскользнул с её плеча, обнажая безупречную белую кожу на полушариях грудей.

— Только трус нападает на спящего. Только трус прячет лицо в тени. Только трус пытается забрать силой то, что не смог заслужить.

— Заслужить?

Брат сделал шаг из тени, и лунный свет упал на его лицо. Оно было прекрасно той же холодной эльфийской красотой, что и у сестры, но искажено гримасой многолетней обиды. Глаза, в отличие от её небесно-синих, были цвета весенней травы, но сейчас горели болотным огнём.

— Не говори мне о заслугах, Цин-Цин! Всю мою жизнь я только и делал, что пытался заслужить! Я превосходил других в фехтовании, пока ты сидела над книгами. Я изучал тактику и стратегию, пока ты пела песни деревьям. Я добивался расположения лордов, пока ты говорила с духами ручьёв. Но кому это было нужно? Стоило тебе улыбнуться отцу, и все мои достижения обращались в прах.

Он говорил с надрывом, каждое слово было пропитано ядом зависти, копившейся годами.

— «Посмотри, Тиерин, как твоя сестра тонко чувствует магию леса». «Послушай, сын, какой мудростью наполнены слова Цин-Цин». «Она рождена править, а ты, быть её верной опорой». Опорой! Тенью! Я должен был стать тенью при твоём свете!

— Я подозревала, что этот день рано или поздно придёт.

Тиерин крепче стиснул кинжал. Лицо исказилось от боли и ненависти.

— Ты всегда была любимицей отца, — прошипел он. — Всегда была первой во всём. Я устал жить в твоей тени, Цин-Цин. Я устал видеть, как ты забираешь всё, что должно было принадлежать мне по праву.

Царевна сделала осторожный шаг вперёд. Пристальный взор, казалось, проникал в самую душу Тиерина. В нутро.

— Ты заблуждаешься, — ответила она. — Я никогда не стремилась к трону.

— Врёшь! Ты всегда мне врала!

Словно сорвавшийся с цепи волк, эльфийский царевич ринулся на неё. Это был не выпад фехтовальщика, а слепой, яростный бросок отчаявшегося зверя. Кинжал чертил в воздухе смертоносную дугу, метя ей в сердце. Но для Цин-Цин время словно замедлилось. Она видела не только движение руки, но и напряжение в плече брата, отчаяние в его расширенных зрачках, дрожь в уголке губ. Всё это было так предсказуемо. Так по-детски.

Она не отступила. Вместо этого она шагнула ему навстречу, в опасную близость. Стройное тело изогнулось, как ивовая ветвь под ветром, уходя с линии атаки. Ладонь, казавшаяся такой хрупкой и нежной, накрыла его запястье. В этот момент в памяти на одно короткое мгновение всплыла другая картина. Залитая солнцем поляна, смеющийся пятилетний мальчик с точно такими же зелёными глазами, протягивающий ей сломанную деревянную саблю.

— Научи меня, Цин-Цин, — просил он тогда. — Научи меня быть таким же сильным, как ты.

И она, десятилетняя, учила. Они часами тренировались вместе, она