Ученики без имени - Анастасия Бэйланд

У Хунь Лана обнаружились весьма высокий уровень контроля ци, отсутствие страха вкупе со стыдом и поразительная настойчивость. Он приобрел дурную славу, которую носит и по сей день. Его стали бояться и обходить на всякий случай по широкой дуге – не дай боги нарвешься. И в ответ его словно ничего не берет – по крайней мере, этого не заметно. А весь персонал университета и общежития, пока он серьезных, противозаконных действий не совершил, ходит с закрытыми глазами.

Хунь Лан всегда направляет свой гнев лишь на тех, кто задевает или его самого, или, что удивительно, Гань Юэ. Но у Лай Чжи есть веские причины причислять себя к одной из этих категорий.

И ему страшно.

– Эй! – зовет Цзюй Си, когда он, видимо, в очередной раз застывает, смотря в одну точку. Лай Чжи вздрагивает всем телом и резко переводит на него взгляд. – Да что ты шарахаешься-то, я просто позвал. Ты завис и минуты три просто смотришь в экран. И вообще какой-то странный в последнее время.

– Тебе какое дело, куда и сколько я смотрю? – огрызается Лай Чжи. – Иди дальше пиши диплом, от тебя первую главу уже две недели требуют.

От него самого, вообще-то, тоже. И он не может сосредоточиться, чтобы взяться за нее. Иероглифы мешаются перед глазами, предложения не формулируются, хотя содержание первой главы дипломной работы Лай Чжи продумал уже давно. Но сейчас в голове сплошная каша. Плохо, что Цзюй Си заметил, ведь проницательности у него примерно столько же, сколько у зубочистки.

Лай Чжи не виноват. Он и правда ничего не сделал. Никому не писал, никого не просил. Он бы никогда… Но почему тогда так боится? Почему вздрагивает, услышав стук в дверь, опасаясь, что это или Гань Юэ, или Хунь Лан? Почему дергается от звука входящих сообщений? Почему пытается забываться?

Значит, ему есть чего бояться?

Первой же ночью после того, как Лай Чжи слышит про Чэнчжэня, ему начинают сниться кошмары. То есть не то чтобы начинают: кошмары Лай Чжи и так видит чаще, чем нормальные сны, – в те дни, когда видит их вообще, а не вырубается, словно моргнул и внезапно пропустил несколько часов из жизни. Но он настолько привык, что уже давно не просыпался в холодном поту.

А теперь несколько ночей подряд он занят тем, чтобы не разбудить Цзюй Си рваными поверхностными вдохами, которые все равно не наполняют легкие. Чтобы забыть обвиняющий взгляд Гань Юэ, еще стоящий перед внутренним взором. Чтобы избавиться от тысяч голосов в ушах. Чтобы тихо в темноте переодеть футболку, липнущую к спине и холодящую кожу до озноба. Чтобы, завернувшись в одеяло, попытаться уснуть снова.

«Ты предал его».

«Ты посмел желать ему подобного».

«Он не хочет на тебя смотреть. И если узнает, возненавидит такую грязь, как ты, на всю жизнь. Хотя откуда тебе быть уверенным, что он уже не знает?»

«Ты никогда не был ему нужен».

«Исчезни!»

Лай Чжи просыпается резко, вырываясь из удушающей темноты. И несколько секунд не понимает, где он. Вокруг слишком светло для ночи, а он спеленат одеялом, как сетью, и не может освободиться. Лай Чжи безрезультатно дергается, тонет в панике, едкой и острой. А потом обессиленно застывает, глядя в бежевый потолок.

Вдох – выдох. Медленный поворот головы. Незашторенное окно, соседняя кровать, будильник на столе. Двенадцать часов. Сейчас день.

Осознание приходит кусками, которые приходится ловить, как ускользающие блики света. У Цзюй Си – встреча с научником, а у Лай Чжи – «самостоятельная работа». Он, вопреки обыкновению, проспал до обеда, потому что его затащило в кошмар, как в водоворот, – чем больше пытаешься освободиться, тем сильнее тонешь.

Лай Чжи все-таки выпутывается из одеяла. Заправляет постель, накидывает сверху плед, который купил себе вместо стандартного покрывала. Переодевается, собирает волосы в хвост, с усилием, до боли, проходясь по прядям расческой. Умывается. Складывает аккуратно вещи, которые Цзюй Си, как обычно, разбросал с утра. Быстро ест, готовит ужин. Действия, которые он выполняет изо дня в день.

Но в этот раз дрожат руки. Настолько, что во время готовки Лай Чжи пару раз чуть не попадает ножом по пальцам, пока нарезает овощи. И дышать тяжело, как будто все еще не вырвался из кошмара. В висках глухо шумит пульс. Очень хочется курить, и несколько раз Лай Чжи не выдерживает, затягивается сначала в комнате, а потом в туалете. В кухне нельзя, там датчики чувствительнее.

Сегодня он видел во сне еще и Цзюй Си.

Лай Чжи изначально пытался заслужить их с Гань Юэ доверие тем, что выполнял простейшие бытовые задачи, которые они вдвоем, два взрослых вроде бы человека, по какой-то причине выполнять были не способны: убираться в комнате, готовить еду, гладить и зашивать вещи и все прочее в таком роде.

И он до сих пор делает это. Даже когда Гань Юэ с ними уже давно нет. Не может не делать, потому что больше ничего толком не способен Цзюй Си дать. Лай Чжи не ощущает их взаимоотношения достаточно крепкими. Если бы он рисовал связь между ними, то использовал бы грифель твердостью 2H. Если не все 4Н. Далеко не 2В и даже не НВ[23].

У него и нет больше никого, кроме Цзюй Си. Сейчас это единственный человек, которого относительно можно обозначить словом «друг». Остальные – пыль, исчезающая в воздухе, неаккуратный лишний штрих, стертый ластиком. Сегодня есть, а завтра нет и никогда не будет. Ведь Гань Юэ, например, больше не часть его жизни.

Солнечный свет, преследуя, скользит из коридора в комнату. Контейнеры с ужином едва не падают из дрожащих рук, когда Лай Чжи ставит их в холодильник. В груди царапает, он никак не может надышаться, ломается, как грифель в карандаше, который неоднократно роняли. И не знает, как выкинуть дурные мысли из головы. Они отравляют его, пускают ядовитые ростки по телу вдоль каждой вены, опутывают, сжимают и давят, давят, давят…

Взгляд падает на тщательно запрятанное вино «для особых случаев». Оно стоит за другими продуктами, которые Лай Чжи сдвигает, чтобы впихнуть контейнеры.

Ему говорили, что, когда тебя преследуют навязчивые мысли, можно залить их алкоголем. Тогда станет легче, проще, веселее, проблемы перестанут тяготить и можно будет забыть о них хотя бы на время. Лай Чжи, вообще-то, никогда в жизни нормально не пил, но неужели они зря спрятали эту бутылку? Тем более для нее не нужен штопор.

На первом глотке рот и горло