Ученики без имени - Анастасия Бэйланд

Больше Лай Чжи ни слова не может выговорить, потому что начинает рыдать. Его выгибает дугой, он упирается лбом в плечо Цзюй Си и сотрясается в спазмах истерического, безудержного плача, которые не в состоянии остановить. Грудь распирает изнутри, словно еще немного – и ребра раскроются, обнажив ее. Лай Чжи кричит, срывая горло, а чужие руки все еще сжимают его плечи.

Цзюй Си резко, решительно вдруг отстраняет его от себя, и Лай Чжи, ослабший, вымотанный, застывает посередине очередного спазма, безвольно опустив руки, повисшие плетьми. Мысленно умирает, готовый к тому, что его сейчас отпустят. Лай Чжи знал, что так будет, когда первые слова сорвались с губ.

«Ты предал его».

«Ты посмел желать ему подобного».

Голоса снова возвращаются. Рвутся внутрь, скребутся в уши тысячью лапок, крылышек, усиков, и Лай Чжи мотает головой, зажмуривается, выдавливая веками слезы, беззащитный перед ними. Больно, больно, больно…

– Нет, – говорит Цзюй Си. Его голос мгновенно прогоняет их. – Я с тобой, когда ты в таком состоянии, разговаривать не могу. Давай, сейчас выходим из комнаты, и ты делаешь все, что я скажу. Договорились?

Лай Чжи не хочет договариваться. В пьяном тумане еще можно надеяться, что не испортил ничего, что если его не выбросили сейчас, как надоевшую испорченную вещь, то есть шанс во что-то верить. А если протрезвеет и будет помнить, что делал и говорил…

Но Цзюй Си уже тащит его, и Лай Чжи чувствует себя слишком тряпочным, чтобы сопротивляться. Качающийся коридор намного темнее, чем он помнит, – сколько часов прошло? Цзюй Си решительно дергает его на себя и втаскивает во вторую дверь рядом с раковинами. От быстрого движения нарастает головокружение, и Лай Чжи не сразу понимает, куда они вошли.

Душ?

Цзюй Си щелкает замком и вдруг стаскивает с Лай Чжи футболку. Он пытается отпихнуть чужие руки, закрыться, но безрезультатно. Затолкав Лай Чжи в ближайшую кабинку, Цзюй Си вытягивается от порога к стенке и резко выкручивает кран.

Лай Чжи вскрикивает и дергается, когда его окатывает холодной – по ощущениям, ледяной – водой. Дыхание перехватывает – он содрогается всем телом и пытается шагнуть обратно. Цзюй Си, грубо толкнув его, заставив опереться спиной на кафель, закрывает стеклянную матовую дверцу. Только после тихого щелчка Лай Чжи, все равно дернувшийся вперед и схватившийся за ручку, вспоминает.

Какой-то гений спроектировал у здешних кабинок две задвижки: и внутри, и снаружи. Поэтому мыться стараются ходить по одному, хотя кабинок три, и всегда запирают общую дверь. Во избежание непредвиденных розыгрышей. И сейчас эта особенность как раз сыграла против него.

– Не смей перекрывать кран! – бросает Цзюй Си. – Я иначе не выпущу, тебе протрезветь надо!

Лай Чжи кажется, что он протрезвел мгновенно. Но самому теперь открыться не получится. И, съежившись, рефлекторно поджав пальцы на ногах и обхватив себя руками, покрывшись крупными мурашками, он послушно стоит под тугими струями. Холодная вода барабанит по голове, промораживая мысли и стремительно лишая их любых остатков алкогольного тумана. Лай Чжи сдвигается, наклоняется, но тогда поливать начинает спину, заставляя передернуть плечами. Мокрый хвост липнет к коже между лопаток.

Больше сдвинуться он не в состоянии, потому что тогда придется отойти от стены, которая тоже кажется сделанной из цельного куска льда, а ноги все еще нормально не держат. А сесть, свернувшись клубком прямо на полу кабинки… было бы совсем унизительно.

Его очень быстро начинает бить дрожью, и он сжимается в комок, втягивает голову в плечи, иррационально пытаясь спрятаться от воды. Силуэт Цзюй Си двигается за матовой дверцей, но приближаться к ней, кажется, даже не собирается. Все тепло, которое было в теле благодаря алкоголю, выстуживается посекундно в геометрической прогрессии.

Он превращается в сосульку. В ледяную статую. Но стоит, обняв себя, вцепившись немеющими пальцами в плечи, сжав трясущиеся губы, и дрожит, чувствуя, как по заледеневшей коже стекают бесконечные капли и ручейки.

«Твою мать, как холодно», – все, что может думать Лай Чжи.

Когда Цзюй Си соизволяет снова открыть дверцу и закрутить кран, Лай Чжи колотит настолько сильно, что стучат зубы. Он вообще не может это контролировать, и от ходящей ходуном челюсти почти болит голова. Или от алкоголя, толком не разберешь. Его шорты мокрые, волосы тоже напитались водой, и Лай Чжи, скрутившийся креветкой, даже не может разогнуться из-за дрожи.

Зато он точно уверен, что трезв. И что не может смотреть Цзюй Си в глаза. Вспоминая, что наговорил, пока был гораздо более пьян, чем сейчас, Лай Чжи хочет только вернуться обратно под душ и замерзнуть там насмерть. Он зажмуривается – тем более что глазам больно от света, – позволяя выдернуть себя из кабинки, как вещь.

Виски пульсируют нарастающим по спирали густым, плотным шумом, в них словно вкручиваются толстые гвозди, продырявливая череп. Лай Чжи немного мутит. Он застывает, не открывая глаз, готовый к тому, что Цзюй Си сейчас уйдет, оставив его, относительно протрезвевшего, продрогшего до костей, трясущегося и стучащего зубами, прямо здесь.

Но Цзюй Си вдруг начинает вытирать его невесть откуда взявшимся полотенцем. Убирает воду, чуть растирает жесткой махровой тканью, заставляя заледеневшую кровь начать снова двигаться. Промакивает волосы, неожиданно бережно, не как свои обычно – его способом сушить, можно только превратить пряди в мочалку. Пальцы Цзюй Си горячие, и от контраста Лай Чжи дергается, начиная дрожать сильнее. Хотя, казалось бы, куда еще.

– Кажется, я немного переусердствовал, – говорит Цзюй Си с отчетливо уловимой виноватой усмешкой в голосе. – Ну, хоть получше стало?

– Ид-д-диот, – выговаривает кое-как Лай Чжи, едва не прикусывая язык в процессе.

Его пытается охватить облегчение, но Лай Чжи не поддается. Он ведь может открыть глаза и понять, что ничего нет, что он действительно замерз в этом душе и переживает сейчас предсмертные галлюцинации.

Цзюй Си неосторожно дергает пряди в хвосте, чуть ли не заставляя Лай Чжи откинуть голову назад. Он шипит. В предсмертных галлюцинациях, наверное, не бывает больно.

– Огрызаешься. Отлично. А то я уж думал, не вселился ли в тебя кто, – почему-то радуется Цзюй Си. – Идем, дам крепкий чай.

– П-п-пошел ты, – выплевывает Лай Чжи.

Цзюй Си как-то странно смеется. Лай Чжи на мгновение пугается, распахивает все-таки глаза, чтобы увидеть выражение лица, но не получается – во-первых, пространство плывет так, будто он и не трезвел вовсе, а во-вторых, Цзюй Си, крепко замотав его в полотенце, смещается назад, чтобы аккуратно подтолкнуть в спину. Но «пойти» вроде никуда не собирается. Кроме как в комнату.

Лай Чжи кажется, что он не согреется