Ученики без имени - Анастасия Бэйланд

ближайшие несколько веков. Его все еще шатает, когда они пересекают несколько метров блока от душевой до их двери. И катастрофически болит голова, все сильнее и сильнее с каждой минутой. Пульсирует, кажется, даже внутри глазных яблок, хоть нажимай и выдавливай к демонам.

Холод вытравил туман и, наверное, приглушил ожидаемую похмельную боль. А вот теперь, когда Лай Чжи из этого холода вытащили, организм ему мстит. Сколько он выпил, почти всю бутылку? И это при том, что раньше никогда больше бокала в себя не вливал. Хотел забыться, убежать от своих мыслей? И куда убежал, как далеко, на пару сантиметров?

Цзюй Си, убедившись, что Лай Чжи относительно может стоять, отходит, копается в шкафу и кидает ему его же вещи – свитер и теплые фланелевые штаны. Лай Чжи ловит их плохо гнущимися пальцами, заставляя полотенце соскользнуть на пол. Мокрые волосы, видимо выпущенные Цзюй Си поверх ткани, снова хлопают по спине, заставляя прогнуться в новом, особенно сильном спазме дрожи. Зубы отбивают чечетку.

Пока Цзюй Си заваривает чай – какой-то мерзкий травяной, судя по поплывшему по комнате запаху, – Лай Чжи кое-как переодевается, наплевав на все возможные правила приличия и проигнорировав существование в мире нижнего белья, которое Цзюй Си даже с его бесцеремонностью доставать не стал. Впрочем, и так сейчас сойдет. Его колотит, и в висках пульсирует. А еще немного тошнит.

В сухой одежде становится немного легче, хотя дрожь мало унимается. Лай Чжи с ногами забирается на кровать, заворачивается в плед и скручивается снова замороженной креветкой, пытаясь хоть немного согреться. Чтоб Цзюй Си с его благими намерениями провалился… нет, не в Диюй, хотя бы в комнату соседей снизу. Кто там живет, кажется, как раз Хунь Лан?

Цзюй Си, вернувшись, помогает ему сделать глоток чая, чтобы запить таблетки – какие-то сорбенты и обезболивающее, – и сам одной рукой придерживает чашку, потому что Лай Чжи ее точно уронит и расколет. К горлу подступает рвотный позыв, Лай Чжи выгибается и сжимает мелко стучащие зубы. Сглатывает через силу, пьет еще, заглушая крепкой жижей тошноту. От ее жара становится даже чуточку теплее.

Он больше никогда в жизни не притронется к алкоголю.

Трясущийся всем телом, со вкусом кислого дерьма во рту, Лай Чжи напоминает себе мокрую собаку. И Цзюй Си, сидящий рядом с чашкой в руках, кажется чем-то ненастоящим, несуществующим, карандашным блеклым наброском среди слишком яркого, давящего на глаза мира. Он что, даже не станет задавать вопросов? Он будет просто сидеть и поить Лай Чжи чаем, словно ничего не случилось?

– А теперь серьезно и на трезвую голову, – вдруг произносит Цзюй Си, убирая чашку в сторону. – Значит, кто-то из твоих одногруппников написал Чэнчжэню после той вашей посиделки и все началось? Хунь Лан говорил об этом? Причина, по которой он тебя ненавидит.

Нет. Станет.

Лай Чжи скованно кивает, не поднимая взгляда. Повисает тишина, нарушаемая только его собственным прерывистым дыханием и стуком зубов. Значит, то, что делал Цзюй Си, было лишь отвлечением внимания. И сейчас все закончится. Цзюй Си будет считать его предателем. Он попросит коменданта, чтобы Лай Чжи отселили? Или продолжит жить с ним, игнорируя?

– Ты сам написал бы? Если бы знал, что это правда работает.

Лай Чжи отчаянно мотает головой, чувствуя, как в груди заколотилось едва-едва отогревшееся сердце. Зачем-то поворачивается, смотрит на Цзюй Си, на нахмуренные брови и поджатые губы, на футболку с влажными следами – наверное, попало, когда поворачивал кран. Лай Чжи хочет сказать, что нет, конечно же, нет, но еще хуже, чем прежде, стучат зубы, и он ни слова не сможет выговорить нормально.

От собственного бессилия снова тянет плакать. Он яростно смаргивает дурацкие слезы и сжимается в комок. Это так легко сделать, когда ты завернут в плед, просто спрятаться в ткани. Лай Чжи не может выстроить привычный панцирь, который словно замерз вместе с ним и раскрошился кусками льда, он почему-то катастрофически уязвимый, беззащитный, словно еж, перевернутый животом кверху.

Видимо, не совсем протрезвел.

Цзюй Си должен встать и пойти к двери. Хлопнуть ею. Что угодно. Но вместо этого он вдруг наклоняется вперед и… аккуратно поправляет плед. И принимается быстро водить ладонью по спине и плечам Лай Чжи, пытаясь его согреть.

Лай Чжи теряется, дергается, но потом обреченно понимает, что сейчас слабый, как котенок. Голова кружится еще больше, чем от почти выпитой бутылки. Лай Чжи не помнит, когда с ним в последний раз обращались так бережно. Кто-либо, кроме мамы, которая до нынешнего момента была единственным в мире человеком, достойным доверия.

Он не выдерживает. Тот грифель внутри, видимо, еще не доломался до конца – и теперь разлетается на кусочки прямо внутри корпуса. Лай Чжи, качнувшись, утыкается лбом в плечо Цзюй Си и плачет. Как девчонка, как ребенок, как пятилетка, глотая слезы и уже не понимая, сотрясается от них или от застрявшего в костях холода. А Цзюй Си все еще водит по его плечу ладонью сквозь плед.

– Я тоже ему завидовал, – тихо говорит Цзюй Си, заставляя Лай Чжи содрогнуться. Уже не от холода. Совсем не от холода. – Все ему завидовали, знаешь же. Ты дурак, ты большой идиот, ты не должен был так говорить… но ты не виноват. Это сделал не ты. Слышишь? Успокойся, успокойся, тише. Ты не виноват.

Он не виноват?

Правда?

Проходит, кажется, вечность, прежде чем у Лай Чжи наконец кончаются слезы. Такое чувство, что он израсходовал сегодня годовой запас. И перед кем – перед Цзюй Си, который успокаивает его. А Лай Чжи почему-то уже хочется вдруг остаться так, лбом на чужом жестком плече – и, может, не будут сниться кошмары и перестанут мучить дурные мысли.

Он никогда не позволял себе плакать на людях. Ночью, в подушку, закусив губу, чтобы не издать ни звука – да. Перед другими – нет. Даже перед родителями. Разве что в самом раннем детстве. Этот придурок первый, кто видит его слезы. Пусть только попробует хоть кому-нибудь рассказать.

– Боги, как ты сильно дрожишь. Я, кажется, совсем заморозил тебя, – с новым виноватым смешком произносит Цзюй Си. – Прости, мне это обычно хорошо помогает.

– Я н-не ты, – ворчит Лай Чжи.

Голова раскалывается. И он действительно все еще дрожит. Цзюй Си, сместив руку, осторожно раскапывает складки пледа у его шеи сзади и, скользнув ладонью, останавливается на уровне лопаток. А потом в тело Лай Чжи начинает течь ци. Почти бережно. Спускается вниз, омывая все тело, потом медленно поднимается