Нечисть. Лиходей. Книга 2 - Tony Sart

Но вот дорога вильнула, и я вновь стоял перед чехардой кочек, трясины и луж, упершись в топь.

Спорить с Горыном, что дело было нечисто, даже и не стоило. То, что что-то морочит нас и водит за нос, я уже понял. Но я, сколько ни прислушивался к чутью, не улавливал ни крохи кружения нечисти. Нет, где-то там, в ночной булькающей топи болот, я смутно ощущал присутствие мелких небыльников. Копошились в своих камышах шишиги, возился под гнилым пнем коряжник, где-то вдали едва различимо ощущалось присутствие стайки мавок, но это было лишь эхо, призрачное веянье, а никак не то, что могло бы закружить, заблудить. Такое я бы почувствовал остро и ясно, чай не первый год исходил родные земли из края в край.

А значит…

А чуры его знают, что это значит, кроме того, что кто-то дурит мне голову.

– Что думаешь? – спросил я у Горына, покосившись на верхушку посоха. – Кто водит?

– Кто бы ни водил, – уклончиво ответил череп, – а пока круг не разорвем, не выйдем, сдается мне.

– Или будем ходить здесь до последнего браслета, – пробормотал я. И, почувствовав на себе вопросительный взгляд спутника, пояснил: – Да так, сказка одна была… В детстве, помню, Стоян рассказывал нам, соплякам, на ночь.

Я хлопнул себя по коленям и выразительно вздохнул.

– Одно ясно, мой костяной друг. – Я постарался придать голосу бодрости. Получилось плохо. – Что мы не в кружении времени. Потому как в первые топи мы входили еще днем. А дальше к вечеру, а теперь вот… В том, что таскает нас через одну и ту же трясину, я почти уверен. Уж больно все похоже. Да и начинаются болота внезапно.

– И кончаются, – брякнул Горын.

– И кончаются, – согласился я с очевидным.

– Делать-то что будем, родное сердце? – с ехидцей спросил череп.

– Понятно, что чего-то от нас неведомый кто-то или что-то хочет. Или же на что-то указывает, – развел я руками. И чуть погодя добавил: – Или же просто озорничает…

Мой спутник хмыкнул и блеснул огоньками глаз.

– Очень сузил ты круг размышлений, ведун! Вот прям до зернышка!

– Цыть, болтун, – шикнул я на язвительного Горына. – В любом случае идем вновь топями. Только смотри в оба. Теперь наша цель не пройти через, а поглядеть, что внутри приметного…

С этими словами я подобрал пожитки, перехватил поудобнее посох и шагнул вперед.

Луна, повиснув в черном небе, с безразличием освещала топи.

Нет ничего хуже, чем оказаться ночью на болотах.

Совершенно непонятно, куда идти, куда ступать. Места эти, даже днем блудные, в потемках превращаются в непроходимый ведьмин круг, таящий в себе во сто крат больше смертельных опасностей. С замиранием сердца я делал каждый шаг. Осторожно, на ощупь проверяя почву сначала посохом, а после уже ногой, перенося вес постепенно, не спеша. Любая кочка могла уплыть в нетвердой жиже трясины или, того хуже, оказаться домиком шишиги или хребтом кикиморы. И тогда уж проблем не оберешься! В лучшем случае обдадут склизкой грязью и порядком истаскают в вонючем перегное, а в худшем…

Бороться с нечистью не хотелось, но коль встал бы вопрос выживания…

Я запретил себе отвлекаться и продолжил пробираться через топи.

Горын, чьей задачей было среди коряг, осоки и камышей высматривать дорогу, полыхал огоньками глаз. И мне казалось, что они сейчас выглядят ничуть не хуже болотных огоньков.

– А чудно было б, если бы на твои зенки приманился бы какой селянин заплутавший, – шепнул я и тихо усмехнулся.

– Схарчили б его, и всех делов, – скупо ответил Горын, продолжая с вниманием выглядывать путь. И я не сразу сообразил, шутит ли мой спутник.

Уж больно обыденно и деловито это было сказано.

Так мы прошатались по трясинам несколько часов, прежде чем глазастый череп вскрикнул. Кажется, он приметил конец высокой травы, и вскоре мы действительно из последних сил выползли на дорогу. Я буквально валился с ног, но понимал, что в поле, хоть и окраинном, лучше не оставаться.

Подперев спиной столбик-дорожник, я тяжело съехал вниз по гладкому деревянному колышку. Даже через рубаху и плотный кафтан я ощущал тепло идолка, нагретого солнцем за день.

– Сейчас отдышусь, и двинем к овражку какому-нибудь, – устало бормотал я. – Утро вечера мудренее, а коль опять морок заведет, то уж лучше днем по трясинам ползать, чем так.

Я неопределенно указал в сторону шелестящих поодаль болотных трав и собрался было вставать, когда Горын шикнул на меня с посоха.

– Не спеши, родное сердце! – загадочно сказал он. – Есть у меня одна мыслишка. Ну-ка, поди, что шепну. Да не елозь ты!

С этими словами он заставил меня прислониться ухом к своей челюсти и забубнил еле слышно.

Я долго слушал спутника и кивал. После же, ничего не говоря, размахнулся и влепил ладонью со всей силы по дорожному столбу, да так, что рука моя враз онемела. Почти тут же я плюнул на ладонь и от души врезал второй раз по несчастной деревяшке. И вот тогда случилось диво!

Из столбика прямо на дорогу выпал… анчутка.

Мелкий чертик, лысый как коленка, отчего рожки на его лбу смотрелись одиноко и жалко. Он кубарем покатился по земле, поднимая клубы пыли и пачкая на спине и загривке густую шерсть. Забавные его портки моментально изорвались о мелкие дорожные камушки, но анчутка тут же вскочил, злобно семеня копытцами и от негодования крутя хвостом петли.

– Ты чего бьешься? А? – пропищал чертик, грозя мне кулачком. – Вот я тебе! Думаешь, раз ведун, то можно биться? Маленьких обижать?

Я спокойно наблюдал за гневом небыльника, после чего негромко ответил:

– А ты думаешь, что можно за просто так добрых людей морочить? – Я угрожающе подался вперед. – Ты почто на меня дурман наводишь, а?

Прав оказался Горын. Не чуял я небыльника, потому как спрятался он в предмете. А коль схоронилась нечисть в чем, то и прознать про нее трудно. Как заберется, бывало, кикимора домовая или злыдни где в хате, и ходи размахивай можжевельником, чтобы напугать да выгнать. А так даже и искать без толку. Вот и анчутка наш до поры прятался в столбике-дорожнике. Вот только как я морок не почуял? Уж для такого надобно было бы чертику нос высунуть, чтобы ворожбу навести.

– Какой морок, дядька? – в свою очередь удивился анчутка. – Мы таким хитростям не обучены. Да и мигом ты б меня унюхал! Вон какой большущий, злющий, ведунющий. Сразу б ух, бах, словом жечься б стал! А так я