Две котлеты Виолетты. Попаданка в хозяйку таверны - Мария Мире

еще один — соседка Гнешка, которой не спалось. Она сидела у окна и заметила припустившего к берегу Уля. Потом третий, четвертый, и вот уже у реки стояло человек десять с фонарями, свечами и одним ведром, которое кто-то прихватил по не слишком понятной мне причине.

— Что там? Что случилось?

— Утопленник!

— Да не утопленник, живой!

— Это кто такой?

— Не наш!

— Вот Виолетта вытащила его, сама видела!

Я стояла посреди этого переполоха и понимала, что история уже пишется сама собой, без моего участия и вероятно обрастет даже мне неведомыми подробностями.

Мокрый головорез кашлял, дрожал и старался не смотреть ни на кого конкретно. Кто-то уже тащил ему кружку с чем-то горячим — откуда они так быстро берут горячее среди ночи, ума не приложу.

— Это же один из тех, что к Гансу нынче вечером шли! — уверенно объявила Гнешка. — Я их видела. Нехорошие рожи.

— Точно-точно, — поддакнул дед Уль, подняв повыше фонарь и рассматривая горе-головореза без малейшего сочувствия. — А ты чего у реки в ночи делал, сокол?

Тот промолчал, втянув голову в плечи и спрятав лицо за кружкой.

— Ганс их нанял против хозяйки «Котлет», — произнес кто-то из темноты очень спокойно и уверенно, хотя разобрать кто это был мне не удалось.

Молчание было гнетущим. Даже мне стало неуютно, а уж мокрый человек на берегу выглядел и вовсе жалким.

— Вот и вся история, — тихо сказала я, намереваясь закончить переполох. — Лучше помогите ему дойти до таверны. Кажется наш гость повредил ногу.

Под прицелом удивленных взглядов, шепотков и даже возмущенных вздохов я еще раз отряхнула перепачканный подол и направилась к своему дому — готовить комнату для промокшего, но все же явно пострадавшего лишь по собственной глупости мужчины.

К утру об этом знала вся Вилка.

Ганс попытался было что-то объяснить, когда к нему зашел Хольм — просто так, по-соседски — но что-то в лице Хольма заставило мясника прикусить язык. Жена мельника перестала покупать у него требуху. Марта демонстративно переходила на другую сторону улицы при виде его.

К обеду у дома Ганса было непривычно пусто. Честно говоря, это не принесло мне ни радости, ни облегчения. Для себя я решила, что как только страсти чуть поутихнут — первая же пойду на мировую. Вэрра не зря предупреждала: мясник-то местный. Это сейчас люди возмущены его методами, но не каждый станет как я ездить в соседние деревни и города за продуктами. И как бы я не хвалила свою кухню — понимала, что каждый день у меня местные есть не будут. Таверна больше для приезжих, да посидеть после рабочего дня выпить кружку другую. Пока мне удавалось привлекать их непривычными блюдами, но совсем скоро интерес начнет угасать.

Как бы там ни было, с Гансом будет лучше помириться, но в этот раз на моих условиях.

Каэль появился ближе к вечеру.

Без предупреждения — как обычно. Просто открылась калитка заднего двора, и он вошел, стряхивая с плаща дорожную пыль под моим удивленным взглядом.

— Думала, вы используете главную дверь, как и все гости. А вы тайком, да через черный ход, — поднялась от небольшой грядки, которую я как раз закончила пропалывать, и с усмешкой прокомментировала его вторжение, стягивая перчатки.

— Слышал, у вас было весело, — произнес он с ответной улыбкой, приближаясь и игнорируя мое замечание.

— Слухи распространяются быстро, — пожала я плечами и пристроила перчатки на ближайшей бочке. — К счастью, все остались целы.

— В маленьких деревнях — особенно быстро.

Он подошел ближе. Я почувствовала знакомый запах древесины и кожи, и вдруг поежилась. Стало неожиданно прохладно — вечерний воздух уже тянул холодом, который ранее я не чувствовала, будучи занята работой.

Каэль это тоже заметил.

Он молча расстегнул нижний плащ — не свой дорожный, а какой-то другой, более легкий, темный — и набросил мне на плечи. Я почувствовала, как плечи тут же окутало теплом, будто бы по плащу только что прошлись горячим утюгом.

— Это магия, — сказала я, не спрашивая, но поднимая брови в удивлении. Я примерно представляла ценность подобных вещей в этом мире.

— Немного, — согласился он.

Изнутри слышались голоса — деревенские все еще обсуждали ночное происшествие у реки. Я слышала обрывки: «...и ведь вытащила же!», «...а Ганс-то, Ганс!», «...вот вам и хозяйка из города...». Сегодня обслуживание на себя взяла Таша. Я за весь день слишком устала от сочувствующих взглядов и восхищений собственной храбростью в спасении обидчика, который уже успел покинуть Вилку.

Каэль стоял рядом и смотрел на меня.

— Пойдемте, — сказал он просто.

Я хотела было возразить — посуда, уборка, скоро нужно будет закрываться, апрятаться от гостей и дальше казалось уже неправильным. Но он уже слегка развернул меня в сторону реки — не за руку, а как-то иначе, легким движением придерживая за плечи, словно указывая путь — и я поняла, что очень устала. И что толпа внутри сейчас не для меня.

— Таша! — крикнула я в сторону кухни. — Я ненадолго.

— Ага, — донеслось в ответ. И, после паузы, с нескрываемым удовольствием: — Идите-идите, я присмотрю.

Каэль приоткрыл калитку.

За нашими спинами гомонила Вилка — живая, шумная, уже совершенно своя. Но он повел меня не через главную улицу, а в обход. Тихой тропкой вдоль плетней, где уже синели сумерки и пахло цветущей черемухой. Плащ на моих плечах был очень уютными. В груди что-то медленно теплело.

Я шла и думала, что жизнь — странная штука. Мой спутник тоже молчал, вопреки своим обычным привычкам. Как будто удивительным образом чувствуя, что тишина это именно то, что нужно мне сейчас больше всего.

Дойдя до реки, мы остановились, так и не сказав друг другу ни слова.

Вода текла спокойно, будто ничего в этом мире не могло ее взволновать. Только редкие круги расходились по поверхности — то ли от рыбы, то ли от ветра, который начал постепенно набирать силу.

Я обхватила себя руками, чувствуя, как прохлада подбирается под ткань платья, несмотря на теплый плащ Каэля.

Он стоял рядом. Слишком близко, чтобы это можно было назвать случайностью.

— Вчера вы сделали глупость, — сказал он наконец.

Я повернула голову.

— Это какую же?

— Вытащили человека, который пришел вам навредить.

Я пожала плечами.

— Он тонул.

— Это очевидно.

— Это единственный